Честь
Шрифт:
— Все, Айсылу-апа. Сейчас культиватор прицепим. У меня дело к тебе есть, — немного помолчав, сказала Гюльсум. — ведь я до сих пор на учете в байтиракской организации...
— Ну да! Ты у нас выросла. Теперь сама будешь помогать других воспитывать.
— Верно, Айсылу-апа. Но по уставу я должна стать на учет по месту работы.
— Ах, тебе предлагают перейти в МТС...
— Не только предлагают... Настаивают...
Да, Гюльсум была права, ей необходимо перейти в МТС. Но тогда в «Чулпане» останутся только два члена партии — Гюльзэбэр и она, Айсылу. Что же это она не позаботилась о вовлечении в партию лучших людей
— Хорошо, Гюльсум, я поговорю в райкоме.
Перед заходом солнца Тимери еще раз заглянул в бригаду. Вытащив из-за голенища складную метровку, он измерил в нескольких местах глубину культивации, проверил работу пахарей, бороновальщиц, потом подождал, пока Нэфисэ вымерила обработанный сегодня участок.
— Поначалу неплохо, — сказал он, поглаживая бороду, — норма как будто перевыполнена. Пусть и дальше пойдет так с легкой твоей руки, килен!..
— Спасибо на добром слове, отец.
По правде говоря, Нэфисэ не ожидала, что работа наладится в первый же день. Она смотрела, как ловко ведет свой трактор Гюльсум, как мужественно держатся мальчишки, идя за плугом, и девушки, шагающие рядом с боронами, и сердце ее наполнялось радостью. Что и говорить, все работают на славу!
В это время прибежал мальчишка из бригады Юзлебикэ.
— Тимергали-абзы, там тебе бумага пришла.
— Какая бумага? Где?
— У Юзлебикэ-апа. Она хочет тебе сама передать, из военкомата, что ли...
— Пожалуй, килен, можно и заканчивать, — повернулся Тимери к Нэфисэ и не торопясь пошел вслед за мальчиком.
В сгустившихся сумерках стало трудно различать уже пройденные полосы, и Гюльсум зажгла фары. Два ярких, с лунной просинью луча, прорезав темноту, протянулись к лесу через весь Яурышкан. Нэфисэ пошла узнать у Гюльсум, долго ли еще будет она работать.
— Пока Чулпан [24] не поднимется! — не то всерьез, не то в шутку крикнула Гюльсум.
Бригада Нэфисэ собралась на полевом стане. Лошадей загнали в стойла-времянки, сбрую убрали, и все начали сходиться к костру. Видно, только что закончила трудовой день и бригада Бикмуллы: кто распрягал коней, кто умывался.
24
Чулпан — утренняя звезда; здесь игра слов.
Несколько женщин стояли у бригадного домика и переговаривались, поглядывая на Нэфисэ. Они были чем-то опечалены.
Обеспокоенная Нэфисэ шагнула к Мэулихэ.
— Что это все носы повесили?
Мэулихэ сидела у костра и, закрыв фартуком рот, тихо плакала. В последнее время не было писем от ее сына. Неужели опять горькая весть?
Нэфисэ присела на корточки возле нее.
— Милая Мэулихэ-апа, что с тобой?
— Ох... Нэфисэ, — проговорила с трудом Мэулихэ и стала вытирать слезы.
Что-то странное почудилось Нэфисэ. Страшное предчувствие сжало ей горло, и она, побледнев, схватила за руку стоявшую тут же Айсылу.
— Айсылу-апа! Почему вы все молчите? Скажите же, не томите!
Айсылу с трудом подняла голову. На лице ее была глубокая печаль.
— Язык у меня не поворачивается, Нэфисэ... милая... — сказала она. — Иди домой, умница, иди...
Нэфисэ стояла у костра, не в силах произнести ни
слова, затем, как-то вся сникнув, медленно двинулась в темноту.6
Хадичэ вышла за ворота встретить скотину. Издали уже доносилось мычание коров и блеяние овец.
В палисаднике, широко раскинув ветви, стояли рябины и черемухи. «Уже распускаются», — подумала Хадичэ и, закинув голову, посмотрела вверх на скворечник, прибитый высоко на шесте.
В соседнем дворе слышался веселый ребячий гомон: там на время посевной открыли детский сад. На крылечке с вязаньем в руках сидела няня, а ребятишки, позабыв обо всем на свете, скакали через веревочку, играли в черепки, пекли лепешки из глины. Несколько пар больших детских глаз с доверчивой улыбкой смотрели на подошедшую к ним Хадичэ. Она знала, что некоторые из них уже осиротели, и, взволнованная, потянулась к ним; она гладила их пушистые головки и за себя и за отцов, погибших на фронте.
— Играете, птенчики? Играйте, играйте, крошки, золотые мои!
В воздухе начало парить. Сизая туча, поднявшаяся над лесом, стала надвигаться на деревню. Над площадью, где стоял клуб, то стремительно падая вниз, то взмывая к небу, тревожно носились ласточки. С запада подул теплый, душный ветер. И вот на крыши домов, на дорогу упали первые крупные капли. Дети обрадованно захлопали в ладошки и закричали:
— Дождик, дождик, пуще!..
Вдруг невесть откуда налетел порывистый ветер, зашумел в ветках деревьев, просвистал в щелях заборов, захлопал калитками. Пошумев, поозоровав, ветер бесследно исчез. На улице стало совсем темно. Бурые взлохмаченные тучи, громоздясь друг на друга, обволокли все небо.
Няня, словно наседка, собрала вокруг себя ребятишек и повела их в избу.
Хадичэ уже загоняла корову в калитку, когда из переулка, изо всех сил гоня лошадь, выскочил Ильгизар,
— Сынок, зачем так гонишь? — закричала Хадичэ. — Ведь конь целый день работал!.. Домой чего рано явился?
Ильгизар соскочил с телеги и привязал коня к кольцу у ворот.
— Джинги меня послала, — объяснил он. — Завтра Гюльсум-апа начнет сеять. Надо семена с вечера привезти, чтобы завтра не задерживаться... Мама, а нам письмо есть, вот!..
Ильгизар вытащил из кармана синий конверт. Хадичэ просияла вся.
— Неужто, сынок? Ай, спасибо. Наверно, от брата...
— Не знаю, мама, не читал еще...
От радости Хадичэ забыла даже загнать корову в хлев.
— Ну, конечно, от Газиза... Благослови его бог. Давай прочитаем. Ой, сынок, живой, значит... А я-то чего не передумала. Слава богу, здоров! Радость-то какая...
Ильгизар повертел в руках конверт. Его смущал незнакомый почерк, которым написан был адрес. Он хмурил брови, глядя то на письмо, то на мать.
А Хадичэ, взволнованная, бегала из одной половины горницы в другую, не зная, за что и взяться. Неведомо зачем она вдруг принесла в избу пустой глиняный горшок. Потом в ее руках оказалось длинное вышитое полотенце. Сама не понимая, к чему оно ей понадобилось, Хадичэ повертела его в руках и растерянно села на стул.
— Голова у меня кругом пошла. Ах, сынок...
Увидев, что Ильгизар собирается надорвать конверт, она быстро остановила его:
— Постой, сынок, не спеши! Это тебе не из какого-нибудь Аланбаша. Письмо с поля боя, где сражаются насмерть... Ты поешь, проголодался, поди.