Честь

— Врешь, бесстыжий! — крикнула с ненавистью Нэфисэ и побежала дальше по улице.

Вскоре она была уже на другом конце деревни.

Скрипнули жердяные ворота, и огонек, едва видимый сквозь занавешенные окна, колыхнулся и исчез. В сенях послышался шорох, открылась дверь. На крылечке показалась старуха в белой, длинной, до пят, ночной рубашке.

— Кто там?

— Это я, Нэфисэ! Мне бы Айсылу-апа...

— Нэфисэ? — Не торопясь с ответом, старуха спустилась с крыльца. — Айсылу нужно тебе? Не вернулась она еще, доченька. Сама жду не дождусь. В Алмалы с уборкой опять плохо. Говорила, не вернется, пока не наладит там. Дело у тебя какое к ней есть?

— Да, нужна она мне очень. Думала — застану...

Старуха, обеспокоенная взволнованным голосом Нэфисэ, подошла ближе.

— Постой! Сказать, что в поле идешь — не время. Куда же это ты собралась в такую темень?

— В поле иду... на гумно, пшеницу искать...

Оставив в недоумении старуху, Нэфисэ выбежала на улицу и исчезла в темноте.

Выйдя на большак, затененный развесистыми ивами, Нэфисэ быстро зашагала к мосту. На ее разгоряченное лицо дохнуло прохладой, до слуха донеслось ласковое журчанье речки. Вспыхнула зарница и осветила на миг черные неподвижные деревья, наклонившиеся над водой.

Но вот мост остался позади. Придорожные столбики безмолвно проводили ее до самого пригорка. Там, у перекрестка двух дорог, она, измученная, повалилась на траву.

Когда Нэфисэ металась по деревне, одна мысль окрылила ее надежды: надо бежать в райком. Если нет ни Айсылу, ни Тимери, кто же, кроме Мансурова, поддержит ее советом? Нэфисэ расскажет ему обо всем, попросит: «Джаудат-абы, возьми под защиту нашу пшеницу!»

Но сейчас она поняла всю бессмысленность этого. «Ну, как я пойду к нему? — спрашивала она себя. — Что скажу — поищите нашу пшеницу?..»

Нэфисэ покачала головой:

— Нет, не годится...

Из приречного кустарника неясно, будто из-под воды, доносился мерный крик перепелки. Где-то далеко, за Волгой, глухо рокотал гром, словно жалуясь, что не может пробиться сквозь окутавшую землю густую, тяжелую тьму.

Нэфисэ задела рукой брошенный рядом узел и, порывисто припав к нему, горько заплакала.

Через некоторое время она подняла голову и вытерла глаза. Может, ей пойти к Хайдару? Спуститься с этой горы и, пробежав по первой улочке, свернуть налево.

— Нет, нет! — прошептала она.

А на крайней улице то тут, то там замелькали маленькие желтые огоньки. Вот они, покачиваясь, потянулись один за другим к речке. Послышались шумные девичьи споры. Потом звонкий молодой голос завел:

По реке идет по Белой Пароход большой и белый...

Видно, девушки поднялись на гору, их песня неслась уже сверху:

Склонился тал, склонился тал, Зачем ему клониться? Томится сердце, а зачем, Зачем ему томиться?

Голоса постепенно удалялись и вскоре совсем затихли. Это девушки снова пошли работать.

Поднялся ветер, зашумел в вершинах сосен. Уже совсем близко раздались раскаты грома, озарилось молнией небо, и по земле дробно застучали крупные капли дождя.

Нэфисэ, как ребенок, прерывисто всхлипнула и, поднявшись на ноги, медленно пошла к деревне. Но тишина, окутавшая деревню, насторожила ее. Возвращаться туда не было смысла. Она уже хотела повернуть обратно, как вдруг услышала какой-то гул. То несомненно гудел мотор. Вон из-за кладбища показались два огненных глаза. Обшарив луг, осветив низенькие придорожные столбики, полосы света проползли по мосту и стали подниматься в гору.

Возле двух сосен в прорезанные тонкими струйками дождя световые лучи ворвалась Нэфисэ.

— Гюльсум! Гюльсум! Это ты? Остановись! — закричала Нэфисэ.

Все нарастающий гул мотора внезапно затих, смолкла и дребезжавшая позади трактора молотилка.

Удивленная Гюльсум спустилась с сиденья.

— Куда это ты и что у тебя в руках? — Гюльсум близко подошла к Нэфисэ. — Уж не уводом ли кто берет тебя замуж?

— Гюльсум, ради бога, не шути! — Нэфисэ отодвинулась от света. — Ты мне одно скажи: куда ты везешь молотилку?

— В Алмалы.

— А почему не к нам?

Гюльсум бросила на Нэфисэ недоуменный взгляд.

— Это дело дирекции. Маршруты у них назначаются. Если сегодня направили не к вам, значит, вы можете подождать.

— Ни минуты не можем ждать, Гюльсум, ни одной минуты! Понимаешь?

— Не понимаю и не хочу понимать! — Гюльсум начинала сердиться на бригадира, который отнимает у нее драгоценное время. — Вы думаете, если я из этой деревни, то должна только вам хлеб молотить? А другие колхозы? Нет уж, дружок, я работаю по государственному плану, по графику.

Нэфисэ устало махнула рукой и отвернулась. Ей чуть ли не с утра приходилось упрашивать, уговаривать. Что же это такое? Почему все мешают ей?

— Ты ничего не знаешь, Гюльсум. А можешь меня… нет, не только меня — весь колхоз спасти от позора.

Гюльсум схватила Нэфисэ за плечи и повернула к фарам.

— А ну-ка!.. Ты какая-то бледная. Даже с лица спала. Что с тобой? О каком позоре ты говоришь?

Нэфисэ быстро рассказала ей о своей пшенице. Гюльсум оставила возле трактора помощницу с молотилки и побежала в Байтирак к телефону.

5

Впереди засветились огоньки, и вскоре из темноты вынырнул казавшийся странно высоким, дотянувшимся до самых туч навес крытого тока. Послышалось шуршанье соломы, возбужденные голоса людей.

— Кто там сноп под самые ноги кинул? Уберите сейчас же! — крикнула, кажется, Юзлебикэ.

— Гей-гей-гей! Дайте дорогу! Сторонись!

— Не волочи сноп по земле! — шумел кто-то. — Подними на плечо!

Нэфисэ поспешила на левую сторону тока, где стояли копны с их участка. Здесь ли девушки из ее бригады? Успели ли перетаскать снопы до дождя? Копен на месте не оказалось.

— Зэйнэпбану! Карлыгач! — позвала она тревожно.

Шум на току стих. Кто-то шутливо сказал:

— Дети, вас мамка кличет! Бегите скорей!

Из глубины тока выбежало несколько девушек. Впереди мчалась Сумбюль.

— Мы так ждали тебя, так ждали! — крикнула она, намереваясь повиснуть на шее у Нэфисэ-апа, но, увидев, что руки ее заняты, остановилась.

— Успели убрать? Давно? — спросила Нэфисэ, и голос ее прозвучал непривычно сурово.

— Давно уже! Взялись, как только тучи начали сгущаться.