Честь

Апипэ расхохоталась, но смех ее прозвучал удручающе. Нет, Апипэ была совсем не та, какой они знали ее прежде. Она похудела, состарилась за эти несколько месяцев, под глазами у нее появились мешки, красные когда-то губы поблекли.

Видно, она только что вернулась в деревню и пришла к ним по делу. Однако ни Айсылу, ни Нэфисэ не затевали с ней разговора.

При выходе из клуба Апипэ с беззаботным видом спросила у Нэфисэ:

— Завтра на току будете работать?

— Да, на току.

— И мне придется пойти? Ведь я в твоей бригаде.

— Не знаю, что скажут товарищи. Как ты думаешь, Айсылу-апа?

— Да ведь ты уже исключена из членов колхоза.

— Милые мои!.. — взвизгнула Апипэ. — Поглядите-ка на них! Что же я такого сделала? Амбары «Чулпана», что ли, ограбила?

— Этого еще не хватало! Сколько мы тебе говорили, не слушалась! Когда каждый человек работал чуть ли не за десятерых, ты тут всякие гулянки заводила, колхоз свой бросила.

— Ой, крылышко мое, Айсылу! Конь о четырех ногах и то спотыкается. Давай не будем ворошить старое! Найдется в колхозе и для меня работа. Вон и изба моя стоит.

Айсылу и Нэфисэ удивленно переглянулись. Неприкрытая наглость этой женщины возмутила Айсылу.

— Слушай, Апипэ, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Нам незачем с тобой в жмурки играть. О какой избе ты говоришь? Ты же давно промотала свою долю избы. Это не твой дом, а Султангерея.

Апипэ беспечно махнула рукой:

— И-и-и, крылышко мое, не будем зря ссориться. Только бы вернулся Султангерей, а там уж мы с ним поладим. Если не полажу, плюнешь мне в глаза! Да он у меня сразу все обиды забудет!

Нэфисэ усмехнулась:

— Все та же Апипэ! И язык тот же!

Айсылу рассердилась не на шутку.

— Ладно. Что потом будет, дело твое. А пока без разрешения Султана я никого в его избу не пущу! Таков закон! Об остальном поговорим завтра.

— Скажи пожалуйста, закон! Да брось ты!

Но как ни прикидывалась Апипэ беспечной, все же ей трудно было скрыть растерянность.

Айсылу и Нэфисэ пошли своей дорогой. Пройдя немного, Айсылу оглянулась: Апипэ все еще стояла возле клуба.

— Ведь ей негде переночевать, — сказала Айсылу озабоченно.

— А соседи разве не впустят ее к себе?

— Куда там! Даже не подумают. Ведь она всем опостылела.

— Сама виновата. Не распутничала бы. Не такая уж она бестолковая, чтобы не понимать этого.

— Так-то оно так... Да ведь бывают люди, которые не советуются с разумом.

Они помолчали. Айсылу шагала как-то нехотя и наконец остановилась.

— Постой-ка, Нэфисэ. Что-то жалко мне стало ее...

Нэфисэ не понравилось, что Айсылу так быстро простила Апипэ.

— Я лично не примирилась бы с таким человеком. Пусть знает, что значит своевольничать, пойти против народа! И ей и другим будет неповадно... Я ее в свою бригаду не приму.

— И я не собираюсь гладить ее по спинке. Заставлю ее покаяться перед всем колхозом. Но ведь какая бы она ни была, все же — человек. А у нас в Советской стране нельзя так человека оставлять.

— Воля твоя! Делай как хочешь...

— Попробуем испытать ее еще раз. Ну, будь здорова. Спокойной ночи!

Айсылу повернулась и быстрыми шагами направилась обратно к клубу.

6

После собрания Нэфисэ долго не могла успокоиться. Она все ходила по горнице, а потом подошла к репродуктору и усилила звук. Москва передавала какой-то торжественный марш. Через освещенные коптилкой сени она прошла в другую половину избы. Юзлебикэ еще не возвращалась. Дети ее спали в углу за перегородкой. Нэфисэ приласкала их и прикрыла одеялом.

В передней комнате на узеньком диване спал ее отец. Он лежал, скрестив руки на груди, и закрытые его глаза при слабом свете лампы казались темными провалами.

Нэфисэ подошла к нему ближе. Он дышал тяжело и прерывисто, в груди его что-то хрипело. Может быть, мучает его какая-нибудь болезнь? Может, очень устает от работы? И конечно, нет за ним настоящего ухода. Здоровая сама, она ни разу не догадалась повезти отца в район к врачу!

Сейчас он показался Нэфисэ особенно жалким и беспомощным. Ну, что ей стоило поговорить с ним, сказать, что она собирается отдать пшеницу в фонд обороны? А она даже не сочла нужным сказать ему об этом. Старый неграмотный человек, он многого не понимает. А Нэфисэ? Не должна ли была она помочь отцу?..

Нэфисэ нагнулась над ним и стала заботливо поправлять сползшее одеяло. Тяжелые веки старика дрогнули, из-под реденьких ресниц блеснули маленькие глазки. Нэфисэ смутилась.

— Выдуло тепло из избы. Думала, замерзнешь, — пролепетала она, подтыкая одеяло за спиной отца и закутывая ему ноги.

Старик не сказал ни слова, но и не противился. Должно быть, понравилось, что заботится о нем дочь. Он только вздохнул и, спрятав руки под одеяло, закрыл глаза.

Нэфисэ готова была обнять отца: значит, не сердится, значит, примирился.

Правда, если бы отец даже выгнал Нэфисэ из дому, она все равно не раскаивалась бы в своем поступке. Но при согласии отца на это святое дело радость ее становилась еще полнее, еще светлей.

Нэфисэ вернулась к себе в горницу. Странное чувство испытывала она сейчас. К радости ее примешивалось и какое-то смутное беспокойство и даже неудовлетворенность. Ведь все как будто сделано: урожай получен высокий, собран вовремя и сдан куда следует. Но вместе с тем кончена и та большая работа, которая так волновала ее и своими радостями и своими трудностями. Она казалась себе путешественником, который взобрался на неведомую ранее гору: спускаться вниз не хочется, а стоять все на той же вершине тоже нет смысла. Хорошо, если есть другая, пусть даже более крутая, более высокая вершина!

Нэфисэ было необходимо сейчас же, сию же минуту пойти к самому близкому, самому хорошему другу и поделиться с ним, доверить ему свои сокровенные мысли...

Айсылу с нескрываемым удивлением поднялась навстречу ночной гостье.

— Проходи, Нэфисэ, проходи!.. Присаживайся... — сказала она, подавая ей стул. А сама, поправляя волосы, стояла посреди комнаты и не сводила глаз с взволнованного лица Нэфисэ.

— Вот хожу ночью, беспокою людей... — смущенно проговорила Нэфисэ, спуская на плечи шаль. — Ты очень удивлена, конечно? Неожиданно...