Четыре крыла
Шрифт:
Роза в свой выходной на маленькой кухне готовила тесто для пирожков-эчпочмаков. На деньги Макара она купила для начинки на рынке баранину – безумно дорогую, она не пробовала ее уже, наверное, лет сто. Вытирая испачканными мукой руками взмокший лоб, она поворачивалась к холодильнику, извлекала из него запотевший «мерзавчик» и с наслаждением глотала из горла ледяную обжигающую нутро водку. И месила свое тесто все веселее, все яростнее…
На скоробогатовском кладбище порхали среди надгробий воробьи. Прыгали, чирикали возле фотографий Адониса и Хвоста… Златокудрого красавца-сердцееда и двадцатилетнего паренька, отмеченного роком, некогда влюбленного безответно в ту, которая, возможно, не заслуживала любви…
Воробьи пировали: кто-то
Клавдий и Макар коротали вечер дома. На закате тихо в кругу своих. В саду горничная Маша накрывала традиционный английский файф-о-клок. Супруги-учителя Лидочки остались ночевать и вели профессиональные разговоры с Верой Павловной. Макар сидел в гостиной у рояля у распахнутого панорамного окна. Играл одну из своих любимых мелодий Сигэру Умебаяси [47] . Лидочка и Августа в летних сарафанчиках кружились в такт музыке. Танцевали с упоением.
47
Сигэру Умебаяси – знаменитый японский композитор, автор музыки к фильмам.
Клавдий в ожидании чая разрабатывал эспандером раненую руку. Бац! Что-то шлепнуло его прямо в лоб. Сашхен… Восседая на высоком стульчике у стола, малыш загреб с блюда черешню и метко швырялся ею в сестер и Клавдия. Бросок! Клавдий отбил черешенку здоровой рукой. Еще! Снова он отбил ягодку. Сашхен притих на своем стульчике, подстерегая момент, когда Клавдий отвлечется. Клавдий ему подмигнул – не дождешься, братан.
Шкет подрастал…
Пальцы Макара скользили по клавишам рояля. Мелодия Умэбаяси летела над парком к Бельскому озеру. За лес, за горизонт. В закатном солнечном свете плясали песчинки…
Есть они, песчинки, нет их, ничего не меняется. Все идет дальше своим чередом.
В мрачном захламленном кабинете участковый Бальзаминов отвечал на вопросы следователя. Он регулярно являлся на допросы по вызову. Дело о превышении служебных полномочий набирало обороты. И Бальзаминов ждал – сегодня ли смурной въедливый «идейный» следователь его «закроет»? Или завтра? И отправится он, Бальзаминов, назад, в «ту, которая на севере диком стоит одиноко», откуда столь отчаянно пытался выбраться когда-то на волю. Уже не в качестве сторожа, а как простой зэк. И никто, никто не принесет ему передачи и не придет на свидание.
А бывший силовик в отставке Павел Федорович Карамазов на острове Бали, куда он отправился, чтобы заступить на свою новую высокооплачиваемую должность телохранителя, домоправителя и компаньона шестидесятитрехлетней матери молодого богатого айтишника, с ликованием внимал хору тропических лягушек, заполонивших райский сад виллы. Он по-детски дивился заморским чудесам. Макар сдержал обещание, дал ему рекомендации, и после недолгих переговоров по видеочату и сборов Павел Федорович Карамазов распрощался с опостылевшим ему клубом «Малый» и махнул на Бали. Они с работодательницей сразу понравились друг другу еще во время видеочата. А при личной встрече ощутили взаимное притяжение. Заискрило между ними… Вилла мадам напоминала голливудские хоромы, со второго этажа открывался вид на горы и океан. Павел Федорович Карамазов решил жениться на своей одинокой безалаберной богатой хозяйке. У нее ведь денег куры не клюют, и она боится всего на свете – местных балийских аборигенов, авиаперелетов, насекомых, ядовитых змей, ядерной войны, чипирования, изменений климата и даже собственного сына-айтишника, целиком поглощенного общением лишь с ИИ. Ей, имеющей все, на склоне лет требовался лишь мужик. Опора и надега. А ему, Карамазову, тотальный душевный покой, сытая комфортная жизнь и… как ни странно для его прежнего менталитета – свобода.
В Шишкином Лесничестве Анна Дрынова разучивала на веранде текст новой роли для «социально значимой рекламы» по телевизору – после длительного простоя ей вновь
предлагали съемки. Заместить выбитый Макаром передний зуб имплантом она еще не успела, сдавала бесконечные анализы. И голос ее звучал шепеляво.– Мы бодры! Веселы! – надрывалась Аннушка. Ибо идиот сценарист не смог придумать для «социалки» ничего современного, оригинального и по укоренившейся традиции бесстыдно позаимствовал творческие посылы у старого советского фильма про пионеров.
Из тайников памяти Аннушки выплывал Адонис Прекрасный, каким она запомнила его навсегда: обнаженный золотоволосый бог… Ее идол, ее боль. Его медальный профиль, его улыбка, его чувственные губы, перемазанные черной икрой – она кормила его с серебряной ложки, роняя лакомство на одеяло. Его широкие мускулистые плечи, его темный взгляд, полный страсти и… лжи…
Чем дальше уходил он в небытие, во мрак могильный, тем становился ближе, желаннее, тем острее она жаждала его. Слезы душили Аннушку… Собственные нескладные пылкие стихи рвались из уст:
В ритме мелодий скрипок и флейт бог мой Адонис…Тимьян и шалфей.
Юный, могучий… Лик осиян! Бьет он в небесный свой барабан.
Райские звуки… Шорох дождя… Адонис, Адонис ищет меня…
Но она же мнила себя истинной актрисой. Наступив на горло собственной музе, она вернулась к декламации тупой и постылой рекламной роли, одновременно следя за кружащим возле чайного стола с самоваром братом Леней.
– Мы бодры! Веселы! Твою мать! – заорала она, заметив, как братец воровато стащил ватрушку с блюда. – Ленька! Руки прочь!!
– Аннушка, ну хоть пирожооок! Раз едим дома! – Братец сунул ватрушку за щеку и судорожно начал чавкать, глотать.
– Ты ж на диете! Боров! Свинья!
– А ты… дура! Щербатая! – взбунтовался «Зовите меня просто Ильич». – Старуха! Глянь на себя – кому ты нужна в пятьдесят в кино?!
Аннушка схватила с плетеного дачного кресла подтяжки, снятые братом по случаю жары, и бросилась к нему, стегая наотмашь, как вожжами, его жирные плечи и необъятное брюхо. Вечерний ветер колыхал белые кисейные занавеси. Самовар дымил трубой. Шишкинские декорации до боли напоминали кадр из фильма.
На участке Василисы царила тишина. Сама Василиса в глубине шале со стоном выползла из туалета, где провела час по причине жестокого токсикоза. Беременность в ее зрелом возрасте проходила тяжело. Она добрела до дивана и рухнула на леопардовые подушки от Дольче Габбана, прикрывшись лишь шелковым кимоно. «Ничего, ничего, прорвемся, мой милый», – пьяно бормотала она. Несмотря на беременность и токсикоз, она уже с утра успела наклюкаться. Подобно заклятой подруге, она вспоминала свою последнюю встречу с Адонисом Прекрасным – на вечеринке в клубе «Малый». А еще – пьяную безумную ночь, когда, сходя с ума от ревности, через дальних знакомых бывшего мужа она наняла за солидную мзду четырех «братков» и приказала им хорошенько отметелить своего ветреного любовника, вновь переметнувшегося, как ей мерещилось, к Аньке-Мордоворот. На вечеринке в «Малом» она узрела Адониса после побоища, и сердце ее зашлось нежностью, радостью и болью: он жив-здоров, ее наймиты его не убили… А ссадины на его лице лишь добавили ему мужественности и шарма. Она желала Адониса столь сильно… У нее подкашивались ноги. Кружилась голова. Она любила его. Она хотела от него родить.
Кто поймет женщин, когда они сами теряют себя в омуте похоти и страсти?
В Скоробогатове парикмахерша Настенька Котлова заканчивала смену – в ее кресле восседал Денис Журов – Паук. Она закончила стричь его светлые волосы. Паук пялился на нее в упор.
– Трепетная ты, жесть! – произнес он сипло. В душе он страстно жаждал поцелуя – первого в свои двадцать лет, хоть с Настенькой-Котловкой, бывшей одноклассницей. А то сколько можно ходить в девственниках, мастурбируя лишь при просмотре жесткого порно в интернете?