Четыре
Шрифт:
Он только сопел.
– Ты готов убивать, но не готов умирать. Ты тупо веришь, что по жизни будет фартить, от твоей молодой наглости, но это не так. А различаемся мы тем, что я готов умереть. Умереть хоть сейчас.
– За какую-то больную девчонку? – скривился молодой.
– За свою больную дочь. Самое страшное для тебя, что мне не страшно, я уже умирал и умираю каждый день.
– Ты чё, тоже смертельно больной?
– На всю голову, – на его языке ответил я.
Молодому нужна была помощь, и он оглянулся на старшего, который продолжал невозмутимо и равнодушно смотреть на происходящее в пяти метрах
– Чё, пристрелить его? – как-то нерешительно спросил молодой.
– Пристрели, – равнодушно разрешил старший, но в этот момент первым выстрелил я – пока что в ногу молодого, в ступню.
От неожиданности он сразу рухнул и в этот момент лишился пистолета, который, как назло, откатился к ногам седого. Тот продолжал стоять, как памятник.
Выдав тираду мата и оскорблений, молодой исчерпал энергию наезда, с трудом встал на одну ногу. В этот момент из подъезда с мобильником в руках вышла Аглая. Она была еще спокойнее седого. К нему она и подошла. Молча протянула ему мобильник, который он поднес к уху и выслушал всё, что ему оттуда сказали. Седой вдруг бросил на Аглаю не ожидаемый взгляд вожделения или пренебрежения, а – сдержанного уважения и каким-то особо вежливым движением вернул ей телефон, слегка склонив голову. Ровно на столько градусов, на сколько ему позволял его статус.
– Поехали, – сказал он растерянному молодому с кровавой дыркой в ноге и спортивном ботинке.
– Как? – удивился тот.
– Так, – холодно ответил старший. – Ключи кинь, стрелок… Газ такой клешней не выдавишь. – На какой-то момент он снова стал тем, кем сейчас был молодой. – На «свадьбе» без нас разберутся… Волыну подбери и сразу в карман, чтобы людей не раздражать.
– Э… Да как так-то?! – еще пытался возмущаться молодой, утло хромая к машине. Он, похоже, даже не понял, что его старший говорил на жаргоне не о свадьбе, а о суде.
Открыв дверцу машины, седой бросил на нас равнодушный, а на молодого ироничный взгляд.
– В людях разбираться учись, – дал он совет молодому, сделав ударение на «я».
Когда они уехали, оставив на асфальте несколько капель крови, я посмотрел на Аглаю, потом на мобильный в ее руке и спросил, кивнув на телефон:
– Что это было?
– Звонок из прошлого, – улыбнулась она, красиво ткнув указательным пальцем в наган: – А это что было?
– Выстрел из прошлого, – ответно улыбнулся я.
В это время из подъезда вышла Настя, она широко улыбалась.
– Я знала, что всё хорошо закончится и вы победите, – заявила она.
– Дочь футоролога, – буркнула Аглая, вернувшись из прошлого в настоящую маму.
Старый дом из красного кирпича, похоже, на какое-то время забыл о своем прошлом. Он тоже любил короткие мгновения простого человеческого счастья.
Николай Петрович вызвал нас в больницу через несколько дней, когда мы тонули в судебных тяжбах. Он был очень расстроен и подавлен. С огромным трудом провел нас к себе в ординаторскую через антиковидные заслоны.
– Вам надо с ней повидаться. Она в реанимации.
– Что, совсем плохо? – спросил я, хотя знал ответ.
Николай Петрович какое-то время собирался с мыслями и, видимо, чтобы они лучше собирались, расстегнул пару верхних пуговиц своей больничной униформы на груди.
– Всё это время вы были для Насти плацебо. Понимаете?
И не только она, я поверил, что это сработает. Ведь анализы стали кратно лучше. Но…– Совсем плохо? – всё же с надеждой в голосе спросила Аглая.
– На данный момент – очень… – глухо выдохнул доктор.
– Это она стала для нас плацебо, – сказал я.
– Я проведу вас к ней, может, снова сработает. Она ждет… Василия Абдурахмановича я к ней провести не смог. Он не родственник. Сейчас все реанимации в соседнем корпусе на ковидных работают. А у нас, простите, простаивают. Пойдемте…
Настя лежала в палате одна. С трубочками в носу и системой для инфузий в изголовье. Бледная, правильнее сказать, бесцветная. Только огромные серые глаза живые и улыбающиеся.
– Ну наконец-то! – тихо обрадовалась девочка. – Я тут замаялась уже ждать. Мне нужно вам сказать…
Аглая взяла ее обмякшую ручонку себе в ладони, я погладил Настю по голове.
– Супер! Я так об этом мечтала! – Это была простая русская умирающая девочка, и мечты у нее были простыми, но дорогого стоили.
– Я вот что хотела вам сказать, – продолжила Настя, – вы повенчаетесь? Ну, чтобы вы были перед Отцом Небесным? Понимаете? Ну, чтобы мы там все встретились. Бабушка будет рада… Те мои родители не будут против. Вы не против? – Она смотрела на нас без всякой надежды на будущее, но с такой удивительной надеждой на вечность, что мы едва сдерживали слезы.
Впрочем, не очень-то они и сдерживались…
– Не против, – ответила Аглая.
– Не против, – ответил я.
– Идите – и повенчайтесь! Потом придете и расскажете, ладно? Я ждать буду.
– Обязательно, – ответили мы в один голос.
Когда мы вышли из палаты, Аглая чуть не задохнулась от рыданий на моей груди Николай Петрович стоял, опустив голову и руки.
– У меня есть друг-священник, он нас повенчает, – сказал я.
– Ты ему тоже советы продаешь? – улыбнулась сквозь слезы Аглая.
– Нет, он мне грехи отпускает…
Я не люблю историй с печальным концом. Я останавливаю эту медленную повесть о больном времени. Я хочу верить, как Настя…
Соображения на троих
быстрая повесть о большом времени
Параллели не пересекаются, потому что так им удобнее идти рядом…
Посвящаю моему и моих сестер
преподавателю по фортепиано
Сначала – свист. Потом уже зовут: – Серёга! Серёга!
За окном Гоша и Лёша топчутся в тополином пуху, щурясь от солнца и всматриваясь в окно на третьем этаже. Галина Сергеевна выглянула во двор, повернулась и посмотрела на сына, который лениво ковырял клавиши пианино, выдавливая из них скучный менуэт. Когда тебе шестнадцать лет, почти все менуэты скучные. Еще как-то разогревала пьеса Хачатуряна «Подражание народному». На рок похоже. А тут – хоть парик цепляй и раскланивайся.