Чтиво

Спутник ее шумно переминался, намекая, что пора бы его представить. В данной ситуации это выглядело назойливостью.

— Артур, это Люсьен Сейвори, агент Билла. Артур Пфефферкорн, наш старинный любимейший друг.

— Польщен, — сказал Сейвори, глубокий старик с непомерно большой головой. На иссохшем туловище голова смотрелась нелепо. Сквозь жидкие темные волосы, зачесанные назад, просвечивал череп.

— Артур тоже писатель.

— Вот как.

Пфефферкорн неопределенно махнул рукой.

— Миссис де Валле, мы почти готовы, — сказал молодой человек с рацией.

— Да, конечно.

Под руку с Пфефферкорном Карлотта направилась к могиле.

11

На погребении Пфефферкорн стоял рядом с Карлоттой. Он чувствовал на себе взгляды гостей, гадавших, кто он такой. Скрываясь от праздного любопытства, Пфефферкорн мысленно вернулся в прошлое. С Биллом они вместе учились с седьмого класса, но подружились только в работе над школьной газетой, выяснив, что друг друга уравновешивают. Флегматичный крепыш-поляк и тощий непоседа-еврей вскоре стали неразлучны. Пфефферкорн окрестил друга «казаком». Билл звал Пфефферкорна его иудейским именем — Янкель. Пфефферкорн подбирал Биллу книги для чтения. Билл поддерживал его грандиозные мечты. Пфефферкорн правил сочинения Билла. Билл подвозил его домой, когда допоздна задерживались с макетом. В выпускном классе Пфефферкорна назначили главным редактором. Билл стал коммерческим директором.

Родители Билла вполне могли осилить частный колледж, но друзья условились вместе поступать в государственный университет. Оба вращались в богемных кругах, притягивавших Пфефферкорна. В те бунтарские времена студенческий литературный журнал был эпицентром контркультуры. Пфефферкорн опять вырос до главного редактора. Билл заправлял рекламой.

На тусовке Пфефферкорн встретил высокую девушку с римским носом. Она специализировалась в хореографии. Девушка читала кое-какие его публикации, ее впечатлило богатство его словаря. Пфефферкорн соврал, что интересуется танцем. Он мгновенно втюрился, но ему хватило ума не выказать своих чувств, что оказалось дальновидным решением: познакомившись с Биллом, девушка тотчас в него влюбилась.

Закончив учебу, они втроем сняли квартиру в полуподвале. Чтобы сводить концы с концами, Пфефферкорн устроился на почту. По вечерам они с Биллом сражались в кункен или скрэббл, а Карлотта готовила блинчики или китайское жаркое. Вместе слушали пластинки, иногда покуривали дурь. А потом Пфефферкорн садился за работу и колотил по клавишам машинки, заглушая вздохи и стоны влюбленной пары.

Он помнил, как Билл впервые проявил собственные литературные амбиции. Прежде Пфефферкорну казалось, что роли в их дружбе распределены, и потому он с некоторой тревогой открыл рассказ, написанный Биллом «от нечего делать». Сочинение могло оказаться отменным, что породило бы зависть, либо бездарным, что разожгло бы конфликт. К счастью, творение вышло средним, и Пфефферкорну полегчало: можно было искренне похвалить удачные места рассказа и при этом сохранить собственное превосходство. Он даже предложил отредактировать текст, Билл восторженно согласился. Пфефферкорн расценил это как признание его литературного господства и готовность принять всякий перл мудрости, какой он соблаговолит обронить.

До чего же они были наивны. Пфефферкорн едва не рассмеялся. Шорох земли, засыпавшей могилу, помог сдержаться.

Затем больше часа Карлотта принимала рукопожатия и поцелуи тех, кто пришел на панихиду. Исполняя ее просьбу, Пфефферкорн топтался неподалеку.

— Парень был мировой, — сказал Люсьен Сейвори.

Пфефферкорн кивнул.

— И мировой писатель. С первой строчки его первой книги я понял, что он нечто особенное. Сейвори, сказал я себе, ты узрел большую редкость под названьем талант. —Старик многозначительно покивал и покосился на Пфефферкорна: — Поди не догадываетесь, сколько мне лет?

— Э-э…

— Девяносто восемь.

— Ну и ну, — сказал Пфефферкорн.

— В ноябре девяносто девять.

— Вам не дашь.

— Слава богу, ети твою мать. Но дело в другом. Штука в том, что я, говна-пирога, всякого повидал. Апдайк, Мейлер, [2] Фицджеральд, Элиот, Паунд, [3] Джойс, Твен, Джозеф Смит, Золя, Фенимор Купер. Всех знал. Я барал троицу Бронте. И вот что я вам скажу: такого писателя, как Билл, я не встречал. И не встречу, проживи я хоть сто лет.

2

Норман Кингсли Мейлер (1923–2007) — американский писатель, журналист, драматург, сценарист, кинорежиссер.

3

Эзра Уэстон Лумис Паунд (1885–1972) — американский поэт, один из основоположников англоязычной модернистской литературы, издатель и редактор.

— Думаю, легко.

— Что?

— Проживете до ста.

Старик вытаращился.

— Хмырь.

— Я в том смысле…

— Все понятно. Хмырь болотный.

— Извините, — сказал Пфефферкорн.

— Пф-ф. Помяните мое слово: Билл в сонме великих. Впору вытесать его имя на горе Рашмор. Может, я этим займусь.

— МаркТвен? — уточнил Пфефферкорн.

— Милейший человек. Не то что пиздюк Натаниэль Готорн. [4] Вы писатель?

4

Натаниэль Готорн (1804–1864) — признанный мастер американской литературы, внесший большой вклад в становление жанра рассказа.

— Вроде как.

— Издавались?

— Слегка.

— То бишь.

— Один роман, — сказал Пфефферкорн. — В восьмидесятых.

— Заглавие?

— «Тень колосса».

— Дерьмовый заголовок, — сказал Сейвори.

Пфефферкорн потупился.

— Не коммерческое название, — сказал Сейвори.

— Да, покупали плохо.

— А я что говорю! — Старик подпер языком щеку. — Надо было назвать «Кровавая ночь».

— Что?

— Или «Кровавые глаза». Вот кассовые названия. Видали? Даже не читая, в полминуты придумал два отменных заголовка.

— Книга о другом, — сказал Пфефферкорн.

Сейвори окинул его взглядом:

— Вы ни черта не смыслите в бизнесе, м-да.

12

— Не обращай внимания, — сказала Карлотта. — Сейвори любит напустить важность. Билл держит его по привычке либо из жалости. Видит бог, теперь агент ему не нужен. — Она смолкла. — Ну вот. Говорят, от настоящего времени не сразу избавишься.

Пфефферкорн сжал ее руку.

— Спасибо, что приехал, Артур.

— Не за что.

— Ты не представляешь, как это важно. Все эти люди… — Карлотта кивнула на разбредавшуюся толпу, — они по-своему милы, но нам не друзья. Нет, в каком-то смысле мы дружим, только надо помнить — это Лос-Анджелес.

Пфефферкорн кивнул.

— Я знаю, что обо мне говорят, — сказала Карлотта. — Дескать, несильно опечалена.

— Перестань.

— Никто не знает, как я по нему плакала. Только нельзя вечно биться в истерике. Это неестественно. Видала я вдов, которые день-деньской рвали на себе волосы. Какая-то в этом мерзкая театральность. Между прочим, они мгновенно утешались, когда им оглашали сумму наследства.

Пфефферкорн усмехнулся.

— Пусть думают что хотят, — сказала Карлотта. — Все это формальность. Только для других. Настоящий кошмар весь мой, и начинается он, когда я одна.

Рука об руку, сквозь тучи мошкары они шли по кладбищу. От сочной травы парило, Пфефферкорн ослабил галстук.

— Я думала, из-за похорон пустого гроба служители меня достанут, — сказала Карлотта. — Но они вели себя мило. Весьма обходительны с горюющими.

— Еще бы.