Что посеешь

— За дело? — спросил математик.

— Нет, — твердо сказал Батурин.

— Ты какой-то… хм… неожиданный… — сердито сказал Осипваныч, но усы у него от улыбки поднялись, как у кота. И затем он скрылся за директорской дверью.

П. Батурин почесал затылок. «Дела-а! — подумал он. — Почему неожиданный? И что за чернила такие — «сим-патичные»? Витька, наверно, знает, но как его спросишь?» И неожиданно Петр окликнул проходящего мимо Кешку.

— Фикус, случайно не знаешь, что такое «симпатичные чернила»?

У Фикуса заблестели глазки, а нос зашевелился, как у ищейки.

— «Симпатические», а не «симпатичные», — сказал он. — А на что тебе?

— Да так, в книге вычитал.

— А-а, — сказал Фикус недоверчиво.

Тут надо объяснить одну вещь. Дело в том, что Кешке Прокушеву, по прозвищу Фикус, не давали покоя лавры знаменитых сыщиков — мистера Шерлока Холмса, мсье Мегрэ и майора Пронина. Вовсе он не хотел стать ни ботаником, ни дипломатом — это он говорил для маскировки. Он спал и видел себя хитроумным, решительным, опытным, смелым и сильным детективом, умеющим убивать из пистолета муху на лету, в совершенстве владеющим приемами бокса, самбо, дзю-до и каратэ и безошибочно раскрывающим самые запутанные преступления. И, конечно, он не оставил без внимания то, что Батурин на уроке с озадаченным видом нюхал, кусал и лизал какой-то подозрительный листок бумаги. И, конечно, ему до зарезу надо было узнать, в чем тут дело. И, конечно, когда Батурин спросил его про «симпатичные» чернила, он сразу смекнул, что это неспроста.

— А-а-а — повторил Иннокентий, — ну, если в книге, так там должно быть сказано, что за чернила.

«Ишь ты, хитрый какой!» — подумал Петр.

— И верно, — сказал он безразлично, — я до конца не дочитал.

И он пошел своей дорогой. Фикус раздосадованно хмыкнул.

— Но вообще-то, — сказал он в, мужественную спину Петра, — я могу тебе помочь.

Петр остановился.

— Слушай, — зашептал Фикус, — ты ведь знаешь, я умею хранить чужие тайны. Я же никому не рассказал, что ты с Орликовой…

— А в глаз-з-з-з? — яростно прошипел Батурин.

Фикус приосанился.

— А самбо? — возразил он.

— А по ушам? — спросил Батурин.

— А дзю-до? — опять возразил Фикус. — И потом, за что? Я же никому не сказал, что ты…

И в следующую секунду Батурин, как тигр, ринулся на Иннокентия, но, получив изумительную молниеносную подсечку, оказался на полу.

Разинув рты и окаменев от изумления, на это дело взирали В. Пискарев, В. Седых, Т. Бублянская. Извиваясь, Батурин пытался скинуть с себя «знаменитого сыщика», но это ему не удавалось.

— Ну, Фикус! Ну, Кешка! — пробормотал Васька Седых.

— Ага! — сказал Витенька Пискарев. — Ага!

— Да снимите вы его с него! — взмолилась Тася Бублянская. Ей совершенно невыносимо было смотреть на поверженного Петра Батурина.

Витюня с удовольствием погладил свой нос.

— Это честный бой, — сказал Васька Седых, осклабившись.

— Какой же честный, — возмутилась Тася, — когда он ему подножку дал.

— Много ты понимаешь, женщина, — надменно сказал Иннокентий, сидя верхом на мужественном Петре Батурине, — это прием японской…

Кончить фразу он не смог. Как вихрь, как ястреб, как кошка, налетела на него невесть откуда взявшаяся Наталья Орликова. Она мертвой хваткой вцепилась в Фикуса и сбросила его с П. Батурина. Глаза ее сверкали.

Вот эту-то величественную сцену и увидела вышедшая из своего кабинета завуч.

Между прочим, дорогие читатели, вы заметили, что завуч, или директор, или на худой конец, классный руководитель появляются всегда вовремя — когда их вовсе и не хотелось бы видеть. Я, например, знал одного классного руководителя, которого милые детишки именно за это свойство — появляться неожиданно в самые неподходящие моменты — прозвали Невидим Григорьевич, хотя его звали Вадим Григорьевич.

— Орликова и Прокушев ко мне. Остальным разойтись! — ледяным тоном сказала завуч.

Кешка Фикус встал, отряхнулся и как ни в чем не бывало отправился в кабинет. За ним, гордо задрав подбородок, проследовала Орликова. А сзади уныло поплелся П. Батурин.

— Не ходи, Батура, — остановил его Васька Седых, — тебя ж не звали.

— А-а! — сказал Петр. — Один черт! — и, махнув рукой, он пошел в кабинет завуча Дверь за ними закрылась.

— Ну и дурак! — в сердцах сказал Васька.

— Он поступил благородно, — торжественно сказала Тася Бублянская и куда-то умчалась, а через минуту примчалась обратно уже вместе с Аленой.

Алена глубоко, как будто собиралась нырнуть в воду, вздохнула, решительно постучала в дверь кабинета. И, не дождавшись ответа, вошла.

История эта имела довольно странные последствия. То есть последствий никаких не было — это-то и было странно. На расспросы славного 6-го «б» участники событий загадочно молчали. Батурин и Фикус разговаривали между собой как ни в чем не бывало, а Наташа ходила, задрав нос.

На уроке Петр Батурин получил от Наташи записку. «Ты не очень-то воображай, что я за тебя заступилась. Я на тебя еще сержусь за то, что ты вначале хотел помочь Алене, а на собрании струсил. Так нечестно. А Алена молодец. Правда?»

Вторую записку он получил от Фикуса: «Симпатические чернила иногда проявляются, если подержать бумагу над огнем. С приветом Инн. Прокус».

Третья записка гласила: «Ты поступил благородно. Я тебя уважаю. Т. Б.»

Бедняга Батурин уже совершенно не мог понять, что с ним происходит. Какая-то ужасная судьба! «То вознесет его высоко, то бросит в бездну без следа», как поется в одной старинной песне. И люди вокруг какие-то странные: то они к тебе хорошо относятся, то… даже говорить не хочется.

Он вспомнил, что договорился с отцом встретиться после уроков у проходной завода, и облегченно вздохнул, когда прозвенел последний звонок. Однако не успела выйти из класса учительница географии, как явился долговязый очкарик из 10-го «а». Тот самый Гришка Голубенцев… да вы, наверно, помните его… тот самый, который…

Коварный Фикус, потирая руки, посмотрел на П. Батурина, а тот показал ему кулак. Фикус улыбнулся и сделал загадочное лицо.

— Девочки свободны, — вежливо сказал Гриша, — а пацаны останьтесь.

— Какие мы тебе пацаны? — завопил Жорка Чижиков.

— Ну, не пацаны, — дружелюбно согласился Гриша, — парни.

— Тебя что — вместо Алены прислали? — спросил Петр.

Голубенцев вначале вроде бы удивился, потом сделал безразличное лицо и осторожно спросил:

— Ну, а если и так?

— Не хотим! — дружно завопил непромокаемый гвардейский 6-й «б». — Долой!

Вот и пойми этот 6-й «б»! То они Алену не хотели, а теперь, смотри-ка, взъерепенились.

Голубенцев спокойненько протирал очки.