Чучельник
Шрифт:
Как только Авильдсен обнажил грудную клетку, лицо его вдруг исказилось гримасой ужаса, и он поспешно прикрыл туловище остатками кофточки. Потом зажмурил глаза и тяжело, прерывисто задышал. Джудитта видела, что его бьет дрожь и на лбу выступил пот.
Но приступ вскоре прошел. Профессор открыл глаза и опять отбросил ткань. Джудитта чувствовала, что у него трясутся руки. Он раздел ее донага, долго со страхом смотрел на тело своей жертвы, потом отошел к заляпанному кровью рабочему столу и вернулся с лупой. В гробовом молчании он стал изучать небольшой участок на коже девушки, при этом качал головой и бормотал непонятные слова. Потом ткнул пальцем в точку, которую рассматривал. Джудитта поморщилась от боли и поняла, что внимание профессора Авильдсена приковано к ее ранке –
– Я так не могу! – воскликнул профессор Авильдсен и затряс головой. – Не могу, она попорчена! – Он посмотрел на Джудитту. – Ты попорчена! – с бешеной злобой закричал он прямо ей в лицо. – Придется ждать, когда рана затянется. Ты все погубила, – заключил он скорбным тоном.
Он отошел подальше. Джудитта услышала глухой стук, как будто он рухнул на пол. Очень долго ничего не было слышно. Наконец, когда дневной свет совсем перестал сочиться сквозь матовое окошко, она отважилась его окликнуть:
– Профессор… Профессор… послушайте…
И вдруг услышала из дальнего угла темницы отчаянные, сдавленные всхлипы.
Он плакал, как ребенок.
XXIX
Все ее звали Кларой. Фамилии не знал никто. Самые маленькие жители в краткий срок чистоты и невинности, отпущенный им старым городом, слыша разговоры взрослых, искренне думали, что ее фамилия «Лапутана».
Толпа демонстрантов позволила себе передышку. Народ, запрудивший улицы с требованием выдать им головы мусорщиков и отцов города, возвращался к своим повседневным занятиям. Яркие желтые, голубые, розовые мешки с мусором и разноцветные отбросы, раскиданные по мостовым и тротуарам, постепенно утрачивали натуральные краски, покрываясь пылью, грязью, водой мутного дождя, осадком от выхлопных газов, становясь такими же серыми, как пасмурный день, как свинцовое небо. Казалось, безжизненный дневной свет появляется вместе с зарей лишь в силу привычки, без всякой цели и, следуя той же привычке, пропадает на закате.
После обеда Клара – что случалось с нею крайне редко – не стала поднимать жалюзи лавочки и выставлять напоказ свое обширное, гостеприимное ложе. Не стала надевать чулки с подвязками и цветастый атласный халат, зазывно распахивающийся на груди и ниже пояса. Она оделась не столь вызывающе: непрозрачные чулки дымчато-серого цвета, туфли на низком каблуке, черный приталенный жакет с фальшивыми перламутровыми пуговицами, юбка с небольшим разрезом сзади, а сверху пальто, едва прикрывающее колени, тоже черное с бархатным воротничком. В руки взяла черную сумочку с жесткой ручкой и позолоченной застежкой в виде бантика. Направляясь к границе старого города по заваленным отбросами улочкам, она чувствовала себя так же неловко, как если бы добропорядочную домохозяйку вдруг посадили на ее кровать. Встречные приветствовали Клару с легкой оторопью: во-первых, не сразу узнавали, во-вторых, терялись от ее непривычного вида. Никто не спрашивал, куда она идет. Если женщина в трауре, все и так ясно, кому надо выслушивать скорбные подробности?
Выйдя из старого города, Клара замешалась в толпу, во всем похожая на женщин, отправившихся за покупками или по другим делам. Многие мужчины оборачивались ей вслед, невзирая на возраст и на то, что красавицей ее уж никак не назовешь. К этому она привыкла с детства. Похотливые взгляды мужчин стали частью ее бытия, как воскресные колокола или гудки пароходов, покидающих гавань.
Родилась Клара в деревне и выросла в доме, где жили четыре крестьянские семьи. Она сбежала оттуда в день, когда ей стукнуло шестнадцать, и осела в грязном приморском городе, который тут же заграбастал ее и пристроил к ремеслу, не предоставив возможности выбора. Этому ремеслу она обучилась быстро и обрела в нем ту душевную гармонию, которой ей так не хватало на свежем воздухе, среди простых, но высоконравственных людей. Она почти сразу поняла, что клиенты выбирают проститутку не по внешним данным, а по тем обещаниям, какие дает доступная женщина одним только своим видом. Клара эти обещания всегда
сдерживала. Она была в своем роде актрисой, а ее клиенты – драматургами, приходящими убедиться, насколько верно переданы дух и буква их пьесы. От Клары исходили тепло и нежность, и мужчины умели это ценить. Она стала музой слабосильных, неудовлетворенных, стеснительных, слезливых мужчин, которым нужны внимание и участие. Садисты ей никогда не попадались. Счастливой Клара себя не считала, но жизнью была вполне довольна. Она ничего не ждала от будущего именно потому, что в прошлом обошлась без великих потрясений.Но однажды вечером к ней заглянул Айяччио.
У него был, если можно так выразиться, дефект внутреннего зрения. Он не видел того, что для нескольких поколений мужчин было фактом и данностью. Он не понял, что мужчины-насильники ходят к кому угодно, только не к Кларе, что в ней нет ни той порочности, которую возбуждает грубое насилие, ни той чистоты, которую можно осквернить. В тот вечер четыре года назад Айяччио забрел к Кларе случайно и случайно же, повинуясь какому-то непонятному порыву, изнасиловал ее. Быть может, именно благодаря своему дефекту Айяччио сумел, как никто другой, соприкоснуться с истинной ее натурой. Сам-то он этого не почувствовал, а Клара почувствовала как нельзя лучше и с тех пор каждый день боялась и надеялась, что он опять придет насиловать ее.
Потому-то она пешком через весь город добралась до больницы, где, как ей сообщили в той странной записке, умирает от рака Айяччио. Она сочла, что траурный наряд более всего подходит для визита к умирающему, для того чтобы отпраздновать смерть насилия. В глубине души Клара подозревала, что записку написал ей сам Айяччио.
– Родственница? – спросила ее дежурная сестра в онкологии.
– Да, – без колебаний ответила Клара.
– Уже поздно.
– Ну пожалуйста!
– Четыреста двадцать третья палата, – сообщила сестра, все еще колеблясь. – Только еще пустит ли вас тот поли… тот санитар, что сидит у его двери.
– Послушайте, – сказала Клара, коснувшись ее руки, – а нельзя так сделать, чтоб нас не беспокоили, ну, скажем, часок?
Сестра сразу сообразила, какое «родство» связывает посетительницу с больным, и снисходительно улыбнулась.
– Подождите здесь, – сказала она.
Потом пошепталась о чем-то с могучим человеком, караулившим у двери палаты. Тот вначале замотал головой, но потом смилостивился и знаком велел ей подойти.
– Виноват, – слегка смутившись, пробасил он, – но я должен… вас обыскать.
Клара улыбнулась, протянула ему сумочку и раскинула руки. Переодетый полицейский не слишком грубо ощупал ее, потом кивнул и отошел от двери на несколько шагов.
– Я закрою вас, – заговорщически шепнула сестра. – А после нажмете кнопку вызова.
Клара закрыла глаза в знак согласия. Войдя в палату, услышала за дверью звон связки ключей и, не обернувшись, затворила дверь. Когда ключ повернулся в замке, сердце ее забилось быстрее. Она в ловушке, наедине со своим мучителем, под холодным, неумолимым неоновым светом, льющимся с потолка.
– Тебя и не узнать, – раздался с кровати едва слышный голос Айяччио.
Он попробовал сесть, но руки не слушались. Пальцы невольно сжались в кулаки под простыней.
Клара ничего не сказала. Она подошла к больному и наклонилась над ним. Потом сняла пальто, бросила его на стул. Туда же швырнула сумочку, и она свалилась на пол.
– Чего ты вдруг пришла? Кто тебе сообщил? Фрезе?
– Нет.
– Жалеешь меня?
– Нет.
– А что же тогда?
– Захотелось посмотреть, как ты помираешь, – беззлобно сказала Клара.
– А-а, – протянул Айяччио тоненьким голоском и чуть сморщил в улыбке пергаментное лицо.
– Не ожидал? – спросила одетая в траур проститутка.
– Нет. – Айяччио закашлялся.
– Правда?
– Да.
– Хоть каешься… теперь?
– Нет. – Потемневшее в преддверии смерти лицо Айяччио как будто немножко просветлело, но это могли бы заметить только любящие его. – За себя – нет, не каюсь. Разве что за тебя. Я наконец-то понял, какая ты. А мне теперь что толку каяться. – Взгляд его унесся далеко. – Я уж не тот… больше не смогу…