Чужак

Старик проследил ее взгляд.

— Меня так все и зовут — дед Деревяшка. Было у меня некогда другое имя, еще, когда я воякой лихим слыл. Да не помог мне Перун в бою, отсекли мне резвую ноженьку. И помер бы, да только Жива [66] сжалилась надо мной, не дала истечь кровью. Но в бой больше не хожу. Куховарю, когда надо. Идем-ка, девка, я тебя своим варевом угощу. Может, ты, как всякая хозяйка, и посоветуешь чего. Ну не говорить же Карине, что она стряпуха такая же, как из Деревяшки теперь воин. Да не хотелось огорчать неожиданно приветливого древлянина. Уха же у него была знатная — наваристая, густая, с кусочками разваренной рыбы, с пряной зеленью. Может, только малосольна малость. И когда Карина, чтобы хоть как-то показать свои познания, заметила это, дед только махнул рукой.

66

Жива— богиня всего сущего, а также здоровья и людских сил.

— Соли-то и впрямь маловато. Но после набега, какой Мутьян ноне учинил на Днепре, не скоро древлян на торги пустят. Вот и обходимся малостью соли.

«Конечно, с торгами им теперь будет туго», — с каким-то злорадством подумала Карина, вспоминая пережитый ужас. А ведь как хорошо плыли. Купец новгородский, взявший ее на корабль, был услужлив, как боярыню, какую обхаживал. Небескорыстно, конечно, все поглядывал плотоядно, ждал, когда красивая баба добром отплатит. Она же сторонилась его, обещая, что как прибудут они в Киев-град, то за нее ее родич, певец Боян, рассчитается. Расплатился бы Боян или нет, она не ведала. Но в Киев все же добраться решила. И стрый покойный советовал, да и надеялась, что Торшу ненаглядного там встретит. А теперь вот… Рабой наверняка сделают древляне.

Дед Деревяшка не без удовольствия поглядывал, как девица ест его уху.

— Ишь, как уминаешь, — говорил довольно. — Значит, совсем отпустил тебя исполох.

— Да не было у меня никакого исполоха, — сказала Карина. Она всегда презирала тех, кто за исполох прятался. Вроде как вселяется в тебя исполох безумный, вот и глупят люди, дурня валяют. Добрая оплеуха обычно такого враз от исполоха излечивает. Или ковш воды холодной в глаза. Но старый древлянин так не думал.

— Был исполох, как же иначе. Тебя вон еще ночью варяг на руках принес. И голубил, и по щекам мокрыми ладонями хлопал, а ты только стонала, глазами мутными глядела да вновь в забытье впадала. Я и посоветовал ему, варягу-то, оставить тебя на время. Исполох, он что — ему покой нужен. Тогда, может, и попустит.

— Да не было у меня исполоха… — И вдруг осеклась.

— Кто… кто, говоришь, принес меня? Какой варяг?

— О, знатный варяг! Даже наш князь перед ним заискивал, а волхвы и вовсе за своего признали.

— А как звать варяга?

— Малом зовем. Он душу князя Мала Турьего в себя принял вместе с его кровью.

Карина не поняла, что старик имел в виду, и словно поникла. Мал. Это не то имя, какое она рассчитывала услышать. И все же…

— Как мне увидеть пленителя моего?

Спросила с невольной властной интонацией. Старик даже заморгал.

— Как? Сам, небось, явится. Ты добыча его. Да и какая добыча! И старик выразительно оглядел ее от ресниц до обтянутых тканью колен.

— За такой красой кто хочешь скоро прибежит. Да только сейчас занят он. Князь Мутьян его вызвал еще на зорьке. Посекли Мутьяна в сече люто. Вот и собрались вокруг него волхвы. Да и твой варяг с ними.

— Я могу туда пойти?

— К князю? — удивился старик. Замотал головой. — Хотя варяг наверняка уже покинул его. Ведь после боя человек нечист. Ему еще кровь с себя смыть надо. Без этого нельзя [67] .

67

По обычаю славян, проливший кровь считался связанным с теми, кого убил, и после боя было необходимо смыть кровь в бане.

Карина перевела дыхание. Дед этот вдруг стал раздражать до жути: Болтает что-то, а ей не терпится скорее узнать — верна ли ее догадка? Ведь не всякого варяга волхвы за своего признают. Да и раньше Торир собирался к древлянам ехать.

— Пойду я к нему, — сказала она, вставая. — Укажешь, куда? Не бойся, не сбегу.

— Ясное дело, не сбежишь. От нас не сбегают. А раз так невтерпеж тебе… Ха! Ну и бабы нынче пошли. Ладно, ладно. Иди по этой тропке вдоль ручья, выйдешь к ставку, там и баньку увидишь. По пару узнаешь. Иди же, веничком своего нового господина похлещешь или еще как ублажишь.

Старик, посмеиваясь, глядел, как странная девка торопливо пошла в указанном направлении. Женщины тоже глядели ей вслед, но работы не прекращали, только плечами пожимали.

Карина увидела Торира еще до того, как дошла до указанного места. Даже не увидела, услышала, с замиранием сердца узнав хрипловатые интонации его голоса. Остановилась, прижав руки к груди, прямо светилась вся. Самого варяга не видела за кустами, но уже знала — не ошиблась. И вдруг оробела чего-то. Оглядевшись, скользнула за цветущие заросли пенно-белой калины, затаилась.

На тропинке вскоре показались двое мужчин. Карина глядела во все глаза. Торир! За ним шел незнакомый древлянин в накинутой на голое тело шкуре рыси с завязанными на груди лапами. Из-за его присутствия Карина и сдержалась, не кинулась сразу к ненаглядному.

Торир шел в кожаных портках и в распахнутой древлянской безрукавке. На груди чуть поблескивали амулеты на тесемках. Она отметила, что за это время он зарос бородой, волосы гривой по плечам лежат, пышные, мягким золотом отсвечивают. И сердце Карины заныло сладостно, а где-то в животе задрожало все от напряжения.

Подходившие о чем-то разговаривали. Она различила слова Торира:

— Ты, Рысь, молчи о том, что утром было. Все решат, что князь сам отошел. А как волхвы начнут гадать, кого избрать, то ты в сторонке держись, не вызывая подозрений. А там и узнаешь, каково это — княжить.

Тот, кого назвали Рысью, шел, улыбаясь, словно глотнув сладкого меда стоялого.

— Сами боги тебя мне послали, Мал. Век твоим должником буду. А про давнишнее мог и не упреждать. Я-то себе не враг. Да и Мутьян мне по сердцу тоже не пришелся.

— Ну и ладно. А теперь иди. Скоро начнется. Я же буду там, где сговорились. Туда и придешь за мной, принесешь весть.

Потом древлянин ушел, как и хотелось Карине. Кажется — вот сейчас бы и кинулась, полетела… Но не тронулась с места, застонала приглушенно. С ней что-то творилось. Смотрела, как приближается варяг, видела, как скользят блики по кожаным порткам на его бедрах, слышала шуршание травы. Видела его тугой живот, весь в мелких квадратиках мышц, сильные пластины мышц груди, там, где расходилась безрукавка. У нее даже кровь прилила к щекам, в голове зашумело, во рту стало сухо. Она узнавала это чувство, которое вызывал в ней только он. Стояла, оглушенная ударами собственного сердца, и из всего окружающего мира различала лишь шелест травы о голенища его сапог. Только этот шелест…

Торир замедлил шаги как раз напротив ее укрытия. Словно почувствовав что-то, медленно повернулся. Видеть еще не мог, но уже ощутил рядом чье-то присутствие. Синие глаза сверкнули напряженно. И Карина, перестав таиться, шагнула вперед. С распущенной темной косой, вся в осыпавшихся лепестках белых цветов, вцепившись в ворот платья, словно задыхаясь, она возникла перед ним из пены белой калины. Теперь их разделяло всего несколько шагов, но ей хотелось стонать оттого, что он так далеко.

Торир удивленно поднял брови. Но лицо осветилось. — Карина? Уже пришла в себя? Я рад.