Чужая боль

— Как же не помнить! — рассмеялся Соколюк. — Это все и испортило.

— Тогда не понимаю; почему Дахно и тот диктант написал плохо!

— Связь прервалась, — густым басом сокрушенно сообщил Дахно. — Как только вы сказали о конвульсиях, Соколюк для большей убедительности так дернулся, что линия оборвалась…

— Это что! — воскликнул учитель математики и пососал ириску. — Я вам, Дахно, другой случай напомню… из вашей биографии. Это было… позвольте… да, да… когда вы в восьмой класс перешли. Вызвал я вас к доске отвечать. Как сейчас помню, предложил доказать, что биссектрисы двух смежных углов взаимноперпендикулярны. Несли вы ахинею, извините, неимоверную. Скучно мне стало, предался я размышлениям печальным: что вот, мол, сколько труда, настойчивости надобно, чтобы вразумить юношество. Потом спохватился, что перестал слушать вас, и спрашиваю: «А?». Вы сейчас же с готовностью подхватили: «Да, да, я упустил… Здесь еще „а“ не хватает».

Приближался рассвет, Наталья Николаевна предложила:

— Пойдемте к морю встречать восход солнца.

Все с радостью согласились.

Когда подходили к морю, на небе появились первые мутноватые разводы. Вазы каменной лестницы, сбегающей вниз, походили на огромные темносерые тюльпаны. Утренний ветерок принес морскую свежесть.

Но вот нежно заалело небо, казалось, — сам воздух. Окраска становилась все ярче и все вокруг запылало холодным пламенем: ожило море, мелкие волны заискрились, в зарослях на склонах обрыва начали робкую, неуверенную перекличку птицы. Из-за багряного горизонта брызнули лучи света, выглянул чистый пурпурный ободок солнца. От него к подножию каменной лестницы пролегла по воде зыбкая дорожка. Сначала узкая и ломкая, она все ширилась, превращаясь в ослепительно переливающийся ковер.

Вместо багрового пламени разлился веселый свет, и оглушительно загомонили птицы.

Наталья Николаевна отошла немного в сторону, оперлась локтем о каменный барьер, не отрываясь смотрела на море. Сколько еще раз в своей жизни будет она вот так провожать детей к солнцу! Ждать вместе с ними чудо-рассвета, верить в то, что эта серебристая дорога — к счастью!

Возле учительницы остановилась Тоня Булыгина. Молчаливая, очень скрытная, с недобрым взглядом темных глаз, она все эти годы держалась в классе как-то особняком, и, если бы спросили Наталью Николаевну: какая Тоня, о чем мечтает, думает? — она затруднилась бы ответить на эти вопросы. Тоня ни с кем из девочек класса не дружила и была той «средней» ученицей, которых принято считать благополучными только потому, что у них нет ни двоек, ни явно грубых проступков.

Сейчас Тоня была необычайно взволнована. Не поднимая глаз, нервно покусывая губы, она глухо сказала:

— Наталья Николаевна! Вы не удивляйтесь тому, что услышите. Письмо то нехорошее… я написала. Из-за мелкого самолюбия… Вы однажды отчитали… справедливо… А я обиделась… Мне хочется встретить это утро… с чистой совестью… Простите, если можете…

Ошеломленная Наталья Николаевна молчала. На мгновение ей захотелось порывисто пожать руку девушке, но усилием воли она заставила себя сделать удивленное лицо и спокойно сказать:

— Ну, что вы, Тоня! Никакого письма я не получала… не часто приходится ездить по донским хуторам и станицам.

Девичья гордость

Как-то надвигающаяся гроза заставила меня искать ночлег в станице Багаевской, и, когда первые капли весеннего ливня забарабанили по крыше нахохлившегося газика, я уже сидел в чистой горнице своего друга, учителя Василия Спиридоновича. Жил он в этой станице лет сорок, сыновья и дочери его давно закончили учебные заведения и «отпочковались». Василий Спиридонович, неторопливый в движениях, седовласый, — превеликий охотник до откровенных разговоров.

И на этот раз, после того как мы и чайку попили, и d шахматы сразились, завязался излюбленный разговор о молодежи. Начала жена Василия Спиридоновича, осанистая женщина лет пятидесяти с небольшим, тоже учительница, но младших классов.

— Понимаете, — с огорчением говорила она, — едут вчера по главной улице на одном велосипеде два парня и девица с ними. Представьте, она примостилась… на багажнике… Ветер юбку треплет, полощет, а она сидит, гогочет. Довольна! Велосипедистам, видно, даже неловко за нее. По тротуару впереди меня идут молодые рабочие из нашей эр-тэ-эс, один цедит сквозь зубы; «Видна по полету…» А другой в тон ему: «Полная аттестация».

И так мне обидно стало за эту «наездницу», ну прямо стащила бы ее своими руками, встряхнула и спросила: «Ты, милая, о девичьем достоинстве и скромности когда-нибудь слыхивала! Или для тебя это звук пустой!».

— Ну, это что, подумаешь! — подзадорил жену Василий Спиридонович.

— А вот и надо подумать! Надо! — возмущенно воскликнула она и покраснела. — Научить их знать себе цену! Мне ребята наши, старшеклассники, однажды на вечере доверительно рассказывали: «Знаете, Надежда Ивановна, какой девушка тон задает, такой мы и поддерживаем… Сразу определяем, что можно, а чего нельзя…» Или, — вызывающе посмотрела Надежда Ивановна на мужа, — нет такого понятия — девичья гордость!

И тогда, решив, что наступил его черед, взял слово Василий Спиридонович. По тому, как он прокашлялся, как разгладил короткие зеленовато-седые усы, я определил, что рассказ будет с лирическими отступлениями и размышлениями, которые я особенно любил.

— Вот вы говорите «девичья гордость», — посмотрел он на меня, словно именно я начал этот спор. — Не знаю… Может быть, правильнее речь вести просто о человеческой гордости, а может быть, и есть она — гордость девичья… Во всяком случае, я понимаю ее как самоуважение девушки, как умение ее держать себя с достоинством, сдержанно, не давать себя в обиду… Та гордость, что не разрешает, скажем, вешаться на шею, даже если человек тебе очень нравится… Если позволите, я расскажу вам одну невыдуманную историю. Так сказать, проиллюстрирую наш разговор.

Василий Спиридонович нацелился на меня седыми кустистыми бровями и продолжал:

— Среди многочисленных моих учеников было двое; Леночка Сапухина и Николай Рязанов. К моменту окончания средней школы Леночка превратилась в стройную красавицу со смоляными бровями, с милой, вдруг вспыхивающей улыбкой…

Что-то было в этой девушке такое, что не разрешало ребятам сказать при ней грубое слово, двусмысленность. Просто никто не мог бы себе представить подобной вольности. И когда еще в девятом классе один наш ловелас в шутку попытался обнять ее, она поглядела на него спокойно, но так, что он залепетал несусветное и отступил на совершенно неподготовленные позиции.

Она вовсе не была гордячкой, недотрогой или маменькиной дочкой. Леночка умела и дружить, и шумно повеселиться, была участницей всех школьных комсомольских дел. Но, понимаете, ее никогда не покидало драгоценное чувство человеческого достоинства. Я бы сказал, она крепко дорожила своей честью и даже в малом не давала себя в обиду.

К выпускному вечеру выяснилось, что Лена из всех ребят отдает предпочтение Николаю Рязанову.

Был Рязанов приметным парнем — спортсмен, артист школьного драмкружка, мотоциклист. Из себя видный: высокий, с каштановым чубом, серыми самоуверенными глазами. Все у него спорилось, и если близких друзей он не имел, то в приятелях у него полшколы ходило. Я бы не сказал, что было в нем хвастливое фазанье чванство, нет, но щегольнуть парень любил: шелковой маечкой, складкой брюк, лихим подъездом к школе на мотоцикле — знай, мол, наших!

Лена, окончив после школы курсы медсестер, стала работать в районной больнице, а Николай, тоже после курсов, — слесарем в эм-тэ-эс. Встречи их продолжались, а отношения, по моим наблюдениям, приобрели еще большую серьезность.

Но вот пришел срок Николаю идти в армию. Ну-с, прощание, расставание, клятвы верности, сердечный договор о том, что, когда Николай отслужит и вернется, они поженятся. Уехал.

В глазах Лены появился устойчивый суховатый блеск — свидетельство решимости ждать любимого, сколько бы ни понадобилось.