Чужой

— Да, сынишка маленький… Ну а потом развелись. Стал я пить, а работа электронщика точности требует. Пришлось сменить работу, затем другую, третью. Квартиру жене оставил, сам остался без жилья и без прописки. Общежитие на дают, жил у друзей. Вроде стал понимать, что не туда качусь, хотел остановиться, а тут друзья, собутыльники. На работу без прописки не берут, а не прописывают потому, что не работаю. В грузчиках подрабатывал. Так что и рад бы в рай, да грехи не пускают. Правда, грехов у меня тогда еще не было. Чистый был перед людьми. Все же нашел в себе силы, пить бросил. Три месяца пороги обивал, прописали меня в общежитие, на работу устроился. Вот тогда и насмотрелся на чиновников… Да только работать мне недолго пришлось. Посадили за кражу. — Он почувствовал, что огонь обжигает пальцы, и затушил сигарету. — Хм, кража… Стыдно сказать. Пить я, конечно, выпивал, но, скажите, как еще забыть прелести нашей жизни? Ну, пришли как-то к знакомому моего друга, тоже в общежитие, а уже выпившие были. Дверь открыта, а хозяина нет. Вообще нет никого. Ну выпили мы там бутылку, что с собой принесли. Думали, сейчас подойдет… Васька, что ли, я и не помню, как его звали. Бутылку выпили, показалось мало. Друг мой, спасибо ему, конечно, и предложил взять шапку — она тут же лежала, на стуле. Говорит — давай пропьем, а Ваське потом бутылку поставим, он не обидится. Ну, взяли шапку и ушли, отдали продавщице за литр водки. А потом оказалось, что шапка-то не Васькина была, а соседа по комнате. Ну и дали мне три года общего, от звонка до звонка отбухал. Вышел на свободу — и снова та же канитель: ни прописки, ни работы. Да и кто возьмет вора на работу? Это уж у нас клеймо на всю жизнь. Так и болтался, паспорт посеял, забрали в спецприемник. Через месяц выпустили, предупредили, что посадят, если не устроюсь на работу.

— И все?

— Дали еще направление на завод, да только там плевать хотели на эти направления. Сказали, что воров своих хватает.

— Нужно было взять другое направление, на другой завод, объяснить, что здесь не берут, сходить, наконец, в исполком. Проявить самому какую-то активность.

— Да проявлял я ее и ходил везде, только сил у меня не хватило, не смог пробить эту каменную стену. Снова попал в спецприемник — паспорта-то у меня нет. В общем, начальник Индустриального райотдела прямо сказал, чтобы я уматывал. И добавил, что если он сделает мне паспорт, я захочу прописаться у него в районе и буду воровать.

— Не может быть!

— Может. Он и начальника паспортного стола предупредил. В общем, посадили меня за бродяжничество и паразитический образ жизни. Хотя я работал, вагоны разгружал, в колхозе шабашил, какой же я паразит.

— А как же жена, сын?

— Жена? Написал ей как-то из зоны письмо, про сына хотел узнать.

— И что же?

— А то. Написала, чтобы больше не беспокоил ее, что она от стыда чуть не сгорела, получив письмо из тюрьмы, и что у меня нет сына. Забудь — так и написала. А я ведь не о помощи просил, узнать только хотел, как он там, сын все-таки.

— А жена после развода, наверное, замуж вышла.

— А как же, для этого и разводилась. Нет, тут она поступила благородно, сама сказала, что любит другого. А я что — я противиться не стал.

Нашу беседу прервал дежурный:

— Начальник сказал, что замминистра ждет результатов. В Москву докладывать надо.

— Знаю, но мы еще не закончили. Оставьте нас.

Дежурный вышел с недовольным видом. Тут же зазвонил телефон. Начальник РОВД твердым голосом заявил, чтобы я закончил допрос через десять минут.

— Чего ты там с ним рассусоливаешь? — почти слово в слово повторил он своего подчиненного, и мне стало непонятно, кто у кого учится. — Чтобы немедленно был результат!

И положил трубку.

— Что, торопят? — участливо спросил человек, от которого я должен был добиться признания вины. — Да вы не волнуйтесь, я, может быть, вам и помогу.

— Это не важно, что торопят. Вы лучше скажите, почему после второй отсидки вы не попытались устроить свою жизнь, жениться, наконец.

— Пытался, да только не выдержал я этого марафона. Знаете, как кадровики смотрят на человека с двумя судимостями? Ну, а жениться… Кто ж за меня пойдет? Разве что из жалости, да только жалеть у нас на словах умеют, а истинного сострадания не дождешься. Дураков нет. Да оно и правильно, зачем свою жизнь губить ради чужой, неизвестно еще, что из этого получится.

— Мне трудно судить, дела вашего я не читал, но из ваших слов следует, что кражу вы все-таки совершили. И должны были отвечать по закону.

— По вашим законам я, конечно, совершил кражу.

— Почему по моим? Они такие же мои, как и ваши. Законы у нас одни советские.

— Вот именно, советские. Только для кого и кем они написаны?

— Вы зря иронизируете. Потерпевшему все равно, кто и как совершил кражу. Государство обязано возместить ему причиненный ущерб.

— Да разве ему легче стало от того, что я сел в тюрьму? На первый раз могли и по-другому наказать.

— Возможно. Но закон есть закон. И потом — где ваше-то чувство ответственности? Почему я, например, никогда не мог бы оказаться на вашем месте? Как вы думаете?

— Интересный вы экземпляр… ладно, вы ведь от меня другого ждете. И эти с вашей шеи не слезут. Пишите, расскажу вам все как было. Значит, так. Зашел я на главпочтамт, чтобы согреться, на улице-то холодно. Я там уже не первый раз греюсь. Зайду в самую последнюю кабину для переговоров, свернусь калачиком и лягу на пол. Ноги, правда, отекают — вытянуть нельзя, места мало. Ну а так ничего, тепло, дверь-то стеклянная только наполовину, и когда на полу лежишь, никто тебя не видит. Да и не заходит туда никто в это время. В тепле разморило меня, и так курить захотелось! Окурочек у меня был, думаю, курну пару раз. Вот и закурил, а потом окурок в угол бросил. Задремал, а он, видимо, не потух, зараза. В общем, проснулся, вокруг огонь, дым. А обшивка в кабинах синтетическая, ее хрен потушишь, да еще и ядовитая, я чуть не задохнулся. Из кабины выскочил… Ну, а остальное вы знаете.

Интуитивно я примерно так и представлял происшедшее. Однако меня почему-то не радовали ни моя интуиция, ни его признание.

— Вы рассказали мне правду?

— Да.

— Значит, в результате ваших неосторожных действий произошел пожар… Может, вы на себя наговариваете? Подумайте еще раз.

— А что мне думать? Я, может, впервые рассказал все как было.

— Учтите, без пожарно-технической экспертизы нам все равно не обойтись. Мы допросим работников главпочтамта, проведем другие следственные действия. Ваше признание — еще не доказательство вины.

— Делайте что хотите, но все было именно так.

— Может быть, я смогу чем-нибудь вам помочь? Встретиться с вашей бывшей женой, узнать о сыне…

— Спасибо, ничего не нужно, тем более, сейчас. Хотите, я дам вам один совет?

— Какой же?

— Уходите с этой работы.

— Не понял.

— Я говорю: уходить вам нужно с этой работы.

— Это почему?

— Потому что мне кажется, что вы порядочный человек.

— Разве это плохо?

— Для работника милиции — да. Вот вы меня сейчас допрашиваете… если это можно назвать допросом. Думаете, я не знаю, как у вас допрашивают? А где сейчас ваши начальники? Сидят в кабинете и пьют чай?

— По крайней мере, не мешают, а это уже неплохо.

— А вы посмотрите в окно. Видите, сколько «волжанок» стоит у подъезда. Водилы спят, а хозяева, считается, работают. А вы на чем ездите? На разбитом «уазике»? Да еще бензина, наверное, не всегда хватает.

— Сегодня днем я ездил на кражу трамваем. Но откуда у вас такая осведомленность?

— Я же вам говорил, что не сразу таким стал. В Ленинграде, когда я в институте учился, друг у меня был, в уголовном розыске работал, а я часто помогал ему. Он тоже честным был. Еще тогда я понял, что в милиции кто-то работает, а кто-то чай пьет. Многое я узнал… Хотите, скажу, в чем ваша беда?

— Допустим, хочу.

— В том, что вы жалеете людей, а это при вашем положении недопустимо.

— О чем вы говорите? Я просто хочу разобраться…

— В том-то и дело, что непросто. Но придет время — и вам будут безразличны судьбы людей.

— Вот если это произойдет — я уйду из милиции.

— Попомните мои слова: рано или поздно вас предадут все окружающие, и вы окажетесь на моем месте.

— Этого никогда не будет.

— Нет, не в буквальном смысле, конечно. Я вам зла не желаю. Вы поймите: все, кто сегодня улыбается вам, завтра по первому сигналу всадят вам нож в спину. Они сделают это, как только почувствуют вашу слабость. Да вы и сейчас понимаете это, только не верите своим догадкам. Продолжаете верить в справедливость? Уверяю вас, ваши иллюзии скоро пройдут.