Циклоп

Металл и камень сошлись в поединке за Эльзу Фриних.

— Что происходит?

— Я не знаю, сир…

— Что ты видишь, маг?

— Тьма. Желтые вспышки. Всё.

Эльза слышала: маг хрипит, с трудом выдавливая из себя слова. Дыхание его стало надсадным, словно Амброз из последних сил карабкался в гору, или боролся с течением, едва удерживаясь на поверхности. Забудь, велела себе Эльза. Оглохни, ослепни. Янтарь и плоть, металл и кровь — вот твой мир. Мальчик на кровати — вот цель. Сын того, кто повинен в смерти твоих сестер. Конечно же, обитель сожгли не без ведома короля. Изувеченный ребенок, сын убийцы; будущий король, будущий убийца…

— Наш сын! Ты видишь его?! — донеслось издалека.

— Нет, сир…

Тени во мгле пришли в движение. Кто-то запнулся о скальный выступ. Грохот, похожий на весеннюю грозу, ударил в уши. В покоях дворца, более далеких от сивиллы, чем ледники Раджахата, король наткнулся на стол с инструментами. Разбиваясь вдребезги, полетели на пол склянки; зазвенела хирургическая сталь…

— Кровь Даргата!

Хрип мага. Катится по полу бутыль. Булькает, выливаясь, вино.

Гулкие удары в дверь:

— Ваше величество?

— Прочь! Казню любого, кто войдет!

Янтарь врос в ладонь раскаленными иглами. Металл отсек излишне бойкие щупальца, вынудил остальные втянуться обратно. Так кошка втягивает когти. Порез затянулся, чтобы вновь распахнуться жадным ртом, глотая струйки меда. И опять металл — грозный воин на страже… Боль пульсировала, вспыхивая и угасая. В такт с ней мерцал янтарь диадемы — янтарь чудесного грота — выхватывая из мрака скорчившуюся фигурку принца Альберта. Над мальчиком разгоралось сияние цвета осенней листвы.

Медвяные блики на полу пещеры. Блики солнца на воде. Помню, кивнула Эльза. Зеленая вода, вся в золотых бликах. И река сомкнулась над Иганом, моим братом. Я опоздала…

— Жизнь жестока, — донесся голос сестры Корделии из надмирных далей. — Лишь смерть благоволит к каждому. Но если хотя бы раз, единственный раз тебе позволят…

О да, смерть благоволит к каждому!

Кричит сестра Оливия — хрипло, бессмысленно. Грязные хвосты дыма встают над горящей обителью. В небе — солнце, мальчишка в золотом ореоле; убийца, сын убийцы… если хотя бы раз, единственный раз тебе позволят…

Эльза улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. Мысли угасли. Боль ушла. Страх сбежал. Ожидания расточились. Надежды истаяли утренним туманом.

Отрешение, вспомнила она. Да, меня учили.

Ее словно швырнули в котел, где кипел янтарь. В бурлении темно-желтых струй соткалась знакомая картина.

…Рыжий росчерк на снегу. Петляй, глупая тварь! Обледенелый склон бросается навстречу. Копыто с хрустом проламывает наст, ныряет в скрытую под ним рытвину. Конь не ржет — вскрикивает. Страшно, по-человечески. Небо и земля сливаются в безумную круговерть…

Мир замер. Застыл.

И вновь: обледенелый склон бросился навстречу, копыто с хрустом проломило наст… Опять. Раз за разом. «Петляй, глупая тварь!» — кричал кто-то судьбе. Вот он, твой размен, глупая сивилла. Ужас и боль, круг за кругом. Кошмар без конца. Ты готова подарить его маленькому принцу? Убийце, сыну убийцы, внуку и правнуку целой династии великолепных, беспощадных убийц; будущему своему королю?

— Нет!!!

Видение увязло в янтаре. Конь окаменел на вершине холма, готов сорваться в карьер. Принц, раскрасневшись от мороза и азарта, припал к шее жеребца. Невредимый, еще не знающий о том, что ждет его впереди.

— Вернись! Вернись во дворец!

Ах, если бы она могла повернуть время вспять! Но такое под силу лишь богам, или Ушедшим, если верить легендам… Янтарь дрогнул от ее крика. Подернулся сеткой трещин, осыпаясь в черную бездну. Осколки вспыхивали золотыми искрами, и Эльза, обмирая, падала вместе с ними, сквозь темные пласты мироздания, сошедшего с ума — пока не рухнула обратно в спальню принца. Правда, сейчас балдахин над кроватью был на месте, и под тканевым пологом мирно спал принц Альберт.

Безмятежность. Ни боли, ни страдания. Ровное, легкое дыхание спящего ребенка. Впору поверить, что мальчик просто спит, а не стонет в забытьи, опоен маковым отваром. Не в силах оторвать взгляда, Эльза смотрела на мальчика. Сквозь умиротворенные черты проступило иное лицо — серое, покрытое испариной. Лица принцев-близнецов сливались, становясь одним целым. Альберт спал, и лишь его глазные яблоки беспокойно двигались под тонкими веками. Мальчику снился тревожный сон. Мне не место в опочивальне, спохватилась Эльза. Сейчас я погашу свечи и тихонько выйду вон.

— Что ж, — согласился кто-то. — Да будет тьма.

И пришла тьма.

3.

— Вещь! — провозгласил Циклоп. — Я вещь!

Заливая вином льняную скатерть, он вновь наполнил кубки. Плеснул в сторону порога, словно принося жертву загадочным богам; воздел свой кубок к потолку:

— Пью во здравие вещей! Вещное здравие!

Симон с неодобрением смотрел, как Циклоп, давясь, глотает вино. Пальцы старца, сухие и мосластые, разбирали на волокна куриную грудку. Зрелище было не из приятных. Но сын Черной Вдовы плевать хотел на весь мир сверху донизу. Кубок за кубком, и вот он уже роется в жирной начинке каплуна, вытирая испачканные руки о край скатерти. Горстями сует в рот печенку, перекрученную со смоквами. Кривит замаслившиеся губы:

— Вещь! Симон, ты унаследуешь меня?

— Надо было сразу уйти, — сказал Симон. — Зря мы остались.

Дыша перегаром, Циклоп наклонился к старцу:

— Амброз хотел, чтобы мы ушли. Приглашая нас к столу, он не сомневался, что мы уйдем. Так зачем же нам идти у него на поводу? Ответь мне, мудрец! Если уж мы явились сюда…

Из коридора в трапезную заглядывал толстячок-управляющий. Щека толстячка дергалась, лицо побелело от страха. Управляющий знал, на что способны пьяные маги. В волнении он успел оторвать на ливрее верхнюю пуговицу, и сейчас терзал вторую.

— Сгинь! — Циклоп запустил в него кубком.

— В-ва-а… — пробормотал управляющий.

— Сгинь, говорю! Я тебе не по карману!

— В-в-а-а… — унеслось по коридору.

Расхохотавшись, Циклоп заорал вслед:

— Вина! Еще вина! Я выпью море!

— Это я виноват, — сказал Симон. — Я забыл про наследование. Память дырявая, как рыбацкая сеть… Старость — не худшее время. Дряхлость — вот истинный ад…

Кивая невпопад, Циклоп угостился маринованной сливой. Скорчил рожу: «Кисло!»; заел орехами в меду. Содрал повязку со лба, утер рот — и зашвырнул повязку к окну. Око Митры сверкнуло кровавой слезой. Сейчас камень в оплетке из вен был рубином, как и в подземельях Шаннурана.