Цитадель
Шрифт:
В конце концов мы с тобой старые университетские товарищи, не так ли? Ты мне нравишься.Ты мне всегда нравился. И я могу научить тебя множеству вещей.- Фредди остановился, чтобы закурить новую папиросу, потом улыбнулся Эндрью, ласково, широко, как бы желая показать свои достоинства будущего компаньона.- Ты не поверишь, какие выгодные дела я проводил. Да вот, например, последнее: три гинеи за впрыскивание стерилизованной воды!
Раз больная приходит для впрыскивания вакцины, а я забыл распорядиться, чтобы мне приготовили эту проклятую штуку. Ну, чтобы ее не разочаровывать, я ей и впрыснул Н^О. На другой день она опять приходит сказать, что она чувствует себя лучше, чем после всех прежних впрыскиваний.
Я не какой-нибудь неуч, о нет! Но я мудр, и, если мы с тобой, Мэнсон, будем действовать сообща,- ты с твоими знаниями, а я со своей ловкостью, мы попросту будем снимать сливки. Всегда, понимаешь ли, нужны два человека, чтобы один мог ссылаться на мнение другого. И я уже присмотрел одного модного молодого хирурга - в сто раз лучше Айвори!
– можно будет потом и его привлечь. Может быть, даже открыть свою лечебницу. А уж это будет просто Клондайк!
Эндрью не шевелился, точно одеревянев. Хемсон не возбуждал в нем негодования, одно лишь горькое омерзение.
Ничто не могло яснее показать ему, в каком он положении, что сделал и к чему идет. Наконец, видя, что от него ждут ответа, он сказал неохотно:
– Я не могу работать с тобой, Фредди. Я... мне все вдруг опротивело. Я, пожалуй, все брошу. И так слишком много здесь шакалов. Есть хорошие люди, которые стараются делать настоящее дело, работают честно, добросовестно, ни остальные попросту шакалы. Так я называю тех, кто проделывает ненужные впрыскивания, вырезает гланды и апендиксы, которые человеку не мешают, тех, которые перебрасываются между собой пациентами, как мячом, а потом делят барыши, делают аборты, рекомендуют псевдонаучные средства, в вечной погоне за гинеями.
Лицо Хемсона медленно наливалось кровью.
– Какого чорта...-прошипел он.-Ну, а ты-то сам лучше?
– Я знаю, Фредди,- сказал Эндрью с усилием,- что я не лучше. Не будем ссориться. Ты когда-то был моим лучшим другом.
Хемсон вскочил с места.
– Ты что - рехнулся, что ли?
– Может быть. Но я хочу попробовать не думать больше о деньгах и материальном успехе. Это не дорога для честного врача. Если врач зарабатывает пять тысяч фунтов в год -значит, с ним неблагополучно. И как...
как можно использовать для наживы человеческие страдания?
– Проклятый идиот!
– четко сказал Хемсон. Повернулся и вышел из кабинета.
А Эндрью продолжал сидеть за столом, одинокий, безутешный. Наконец он встал и отправился домой.
Подъезжая к Чесборо-террас, он почувствовал, что у него сильно бьется сердце. Был уже седьмой час. Все пережитое за этот трудный день сказалось в нем разом большой усталостью. Рука его сильно тряслась, когда он поворачивал ключ в замке.
Кристин была в первой комнате. При виде ее бледного, застывшего лица Эндрью пронизала дрожь. Он жаждал, чтобы она спросила его о чем-нибудь, проявила какойнибудь интерес к тому, как он провел эти часы вдали от нее.
Но она только сказала тем же ровным, невыразительным голосом:
– Поздно ты сегодня. Не выпьешь ли чаю перед приемом?
Он ответил:
– Сегодня приема не будет.
Она посмотрела на него:
– Но ведь сегодня суббота - твой самый большой приемный день!
Он в ответ только попросил ее написать объявление, что сегодня амбулатория закрыта. Это объявление он сам приколол на дверях. Сердце у него колотилось так бурно, точно готово было разорваться. Когда он шел обратно по коридору, Кристин стояла в кабинете, еще бледнее прежнего... В глазах ее читалась безумная растерянность.
– Что случилось?
– спросила она не своим голосом.
Эндрью поглядел на нее. Тоскливый ужас рванулся из сердца,
хлынул безудержным потоком, лишил его последнего самообладания.– Кристин!
– Все, что он чувствовал, вложил он в это одно слово. И, зарыдав, упал к ее ногам.
XVII
Это примирение было самым чудесным из всего пережитого ими со времени первых дней их любви. На другое утро, в воскресенье, Эндрью лежал рядом с Кристин, как когда-то в Эберло, и говорил, говорил без умолку, словно и не было всех этих лет, изливал перед ней всю душу.
За окнами стояла тишина воскресного дня, доносился колокольный звон, мирный, успокаивающий. Но в душе Эндрью не было покоя.
– Как я мог дойти до этого?
– стонал он.- С ума я сошел, Кристин, что ли? Как вспомню все,- не верится самому. Мне... мне связаться с такой компанией... после Денни, после Гоупа. О боже! Меня повесить мало.
Кристин утешала его:
– Все это произошло так быстро, милый. Кого угодно могло сбить с ног.
– Нет, честно тебе говорю, Крис. Когда я об этом думаю, мне кажется, что я схожу с ума. И какое ужасное время, должно быть, пережила ты! Боже! Какая пытка!
Она улыбалась, да, в самом деле улыбалась! Как чудесно было видеть ее лицо, уже не отсутствующее, не застывшее, а нежное, счастливое, полное заботы о нем! Он подумал:
"Мы оба снова живем".
– Остается сделать только одно.- Он решительно сдвинул брови. Несмотря на нервность и сумятицу мыслей, он теперь чувствовал себя сильным, освобожденным от тумана иллюзий, готовым действовать.- Отсюда мы должны уехать. Слишком глубоко я завяз, Крис, слишком глубоко.
Здесь мне на каждом шагу все напоминало бы о том, как я обманывал людей. И, может быть, меня бы потянуло опять... Нам легко будет продать практику. И, о Крис, у меня есть одна замечательная идея!
– Какая, любимый?
Хмурое лицо Эндрью осветилось нежной и робкой улыбкой.
– Как давно ты не звала меня так! А я люблю, когда ты меня так называешь. Да, я знаю, что сам виноват...
Ох, Крис, не напоминай мне об этом опять! Да, это новая идея меня осенила сегодня, как только я проснулся. Я лежал и думал все о том же - о Хемсоне, который приглашал меня работать с ним в компании, и вдруг мне пришло в голову; почему бы не учредить настоящее сообщество?
Так делают врачи в Америке, Стилмен постоянно хвалит эту систему, хотя сам он не врач. Но у нас в Англии она еще как-то не привилась. Понимаешь, Крис, даже в самом маленьком городке можно открыть клинику, подобрать небольшую группу врачей, с тем, чтобы каждый делал свое дело. Теперь слушай, дорогая: вместо того чтобы связываться с Хемсоном и Айвори и Дидменом, почему бы мне не привлечь Денни и Гоупа и образовать настоящую честную компанию? Денни возьмет на себя всю хирургическую частьты знаешь, какой он отличный хирург!
– я - терапевтическую, а Гоуп будет нашим бактериологом. Здесь выгодно то, что каждый из нас будет специализироваться в своей области и, так сказать, вносить свои знания в общий фонд.
Ты, может быть, помнишь все, что говорил Денни,-и я тоже-относительно нашей бессмысленной системы "вольной практики", о том, что такой врач предоставлен самому себе, должен один ковылять своей дорогой, неся все на своих плечах. Ведь это немыслимо! Ответ один - и ответ совершенно правильный: коллектив .врачей. Это будет звеном между государственным лечением и практикой врачей-одиночек. Потому только, что паши крупные врачи желают все удержать в своих руках, у нас до сих пор еще нет коллективов. Но разве не замечательно было бы, если бы нам удалось учредить такой коллектив пионеров, который, составляя одно научное и духовное целое, будет бороться с предрассудками, сбрасывать старых идолов с пьедестала, а может быть, и начнет полнейший переворот во всей постановке врачебного дела?