Crazy

Плакса стояла не на мосту — внизу, недалеко от воды, если эту жижу можно назвать водою. Странное место для выяснения отношений. Хотя… Ситуация мерзкая — вода мерзкая. Гармония. Вокруг, как по заказу, ни души. Пустая аллея, идиотский мост и полуразрушенный сарай. Всё.

Меня Юлька заметила сразу, но не окликнула. Не сдвинулась даже! Ждала, когда сама подойду. Ну, я не гордая, могу поздороваться первой:

— Привет!

— Здравствуй.

— Как дела? Зачем звала?

— Поговорить.

— Говори, я — само внимание. — Как мне нравилось моё поведение! Ни тебе истерик, ни обвинений. Вежливое ожидание. А вот Юльке явно что-то мешало. Это было очень заметно: она мялась, оглядывалась по сторонам. И взгляд у неё был очень неуверенный и жалкий. Одним словом, на злодейку она никак не тянула. Мне даже пришлось себе скомандовать: «Стоп, Алевтина! Внешность обманчива. Ты сейчас со своими заморочками себя начнёшь винить в том, что Юлька Ивана увела. Так, глядишь, и до твоих извинений дойдёт!» Такие мысли меня раззадорили, и я добавила жёстче, чем хотела: — Зачем ты меня из дому вытащила? Выкладывай, не смущайся.

Она промямлила:

— Понимаешь, Аля, Иван — он тебя не любит. Он меня любит.

Ну вот, это уже по сути. Мне даже легче стало. Я даже заулыбалась, правда, ехидненько:

— Да что ж ты такое говоришь!? Неужели? А кто для этого сильно постарался? Уж не ты ли?

Глаза у Юльки забегали, как у хамелеона — беспорядочно, быстро и почти в разные стороны. Она, наверное, ожидала, что я растеряюсь, зареву, начну просить Ивана обратно. А тут — клыки и когти. Ей сразу же пришлось оправдываться, а оправдываться в таких ситуациях — гнилое дело.

— Не-е-ет. Он сам.

— Что «сам»?

— Сам сказал, что ты его не интересуешь.

Она опять задёргалась, и я подумала: уж не Иван ли где в кустах прячется? Оглянулась — нет, бредни. Никого. И вообще, со всем этим надо поскорее заканчивать. Дуэль не состоялась. «Стрелять» в Юльку я не буду. Не смогу. А поэтому:

— Юленька, подружка моя дорогая. Дарю его тебе. Без-возд-дмезд-дддно.

Она чуть не подавилась. У неё лицо пошло пятнами, губы побелели. Наблюдать эти метаморфозы было невыносимо, я развернулась, чтобы уйти, и вдруг она меня как дёрнет за руку — бешеная совершенно:

— Стой! Ты куда? Да ты ничего не поняла! Ты! Ты… дура! Идиотка! Чокнутая! Мойдодыриха! Я тебя всю жизнь ненавидела! А Иван — он над тобой каждый день смеётся. Мы специально собирались у меня всем классом, чтобы послушать, как вы с ним по парку гуляете. Он тебе про музыку лапшу вешает, ботана изображает, а ты млеешь. Глазами на него луп-луп, словно он чудо невиданное! И в классе млеешь. А ещё, знаешь, что он говорил? Знаешь?

— Что?

— То, что ты его к себе домой водила, свою великохудожественную мазню показывать.

— Мазню?

— Ах-ах-ах! Художница! Тебе до художницы, как мне до балерины. Ты вообще никогда ею не станешь. Мы с Иваном видели твои рисунки. Думаешь, зачем мсье Анри хотел тебе деньги заплатить? Да чтобы в Париж увезти и там показывать, какие бывают бездари! Над тобой и без него весь класс, все учителя, вся школа смеётся. А Иван — он сразу, с первого дня сказал, что ты — чокнутая!

Ничего не соображая, я сделала шаг к Юльке. Она, словно ожидая от меня именно этого, подскочила, стала хватать за руки:

— Ну, придурошная, смотри, я до тебя дотронулась. А вот ещё, ещё, ещё! Ты теперь заразилась. Холерой! Краснухой! Гайморитом! А со мной всё равно ничего не сделаешь. И с Иваном тоже. Потому что мы вместе, а ты одна. Никому не нужная! Никому! Чокнута-а-а-а-а-а!..

Не понимаю, как это произошло, сама Юлька поскользнулась на осклизлом грунте или я толкнула, но теперь она жутко вопила, барахтаясь в зелёной смердящей жиже.

И там было глубоко.

Я растерялась. Совершенно растерялась. Прямо какой-то ступор напал, и я в виде каменной статуи стала наблюдать, как Юлька судорожно пытается удержаться на плаву. Совершенно безуспешно. Как погружается с головой, выскакивает, вдыхает и снова погружается. Полминуты, минуту, больше, не знаю: время остановилось. Потом я начала потихоньку соображать, что вода не просто грязная и вонючая — она ледяная! И только когда Юлька перестала орать, до меня вдруг дошло, что Плакса — это был один из наших с ней секретов — не умеет плавать!

Мой ступор мгновенно прошёл, я, как ненормальная, заметалась по берегу. Нужна была какая-нибудь деревяшка, длинная ветка, чтобы протянуть Юльке.

А она уже не барахталась. Только смотрела на меня молящим взглядом и уходила под воду… Секунда! На Юлькину жизнь и на моё решение отпускалась секунда. Почему-то в голове прозвучала фраза «Соперница долой — концы в воду», и я, в чём была, — брюках, куртке, шапке — прыгнула к Юльке.

Холод! Не то слово! Это был не холод, а зверь, вцепившийся и рвущий на части. Сердце подскочило к горлу, ухнуло, но я успела подхватить тонущую Юльку, толкнуть, что было силы, вверх и… пошла ко дну. Медленно, спокойно, смиренно… В какой-то момент мне послышался крик, всплеск. Но это если и было, то там, там. А здесь — холод, вода, бессилие. Потом куда-то исчезла Юлька. Я закрыла глаза, сознание поплыло, и только самый его краешек отметил, как чьи-то крепкие руки подхватили меня снизу и стали поднимать, поднимать, поднимать. Может быть, к Богу?

* * *

Нет, с Богом явно что-то не сложилось. Держали меня человеческие руки, и очень знакомый голос всё время шептал:

— Аленька! Алька! Дурочка! Ну же! Пожалуйста! Аленька! Ты слышишь! Я люблю тебя! Алька! Дура!

«Люблю»…

Я открыла глаза посмотреть на того ненормального человека, который меня любит.

Иван… Иван?! Почему его лицо так близко? Куда и почему он несёт меня? Почему мне так жарко? Почему он весь мокрый? И откуда здесь взялся мой класс — Бобыренко, Колька Колесников, Лена Парамонова, Смирнова? А Юлька? Где же Юлька? Юлька!

Это, последнее, я проорала и с силой вцепилась в Ивана. Он остановился, тоже заорал, только что-то нечленораздельное, опустил меня на землю и… я заметила в его глазах слёзы. Впервые вижу, как парень плачет. Врагу не пожелаешь! Он, правда, их быстро смахнул, так что кроме меня, наверное, никто ничего не понял. Но больше всего сейчас меня волновали не его мокрые глаза, а Юлька, и я снова спросила, только тише:

— Иван, где Юлька. Она … утонула?

Он замотал головой. Ответил за него Самарин. Антон стоял в одной пайте около сарая и размахивал над головой руками:

— Эй, Дыряева! Не боись. Юлька здесь, в моей куртке греется! Иди сюда, я и тебя согрею!

— Тоха, у Алевтины грелка кроме тебя найдётся! — в тон крикнул Колесников. Шутка сняла негласный запрет на разговоры. Сквозь поднявший галдёж еле пробилось тихое Иваново — «Пойдём скорее, Алька, замёрзнешь». Я посмотрела ему в глаза, и мы побежали к Самарину и Юльке.

В сарае было тесно, но мы разместились все. Все двадцать человек. Колесников сразу же убежал за машиной — ему старший брат иногда позволял брать свой мерс, — чтобы отвезти всех мокрых — меня, Ивана и Юльку — к Бобыренко. У неё мама была в рейсе, и, соответственно, квартира пустовала. А пока нас, несостоявшихся утопленниц, с головы до ног обмотали в пацанские куртки. Раздетые мальчики получили возможность прижаться к девочкам и, судя по репликам, обе стороны не испытывали при этом никакого дискомфорта.