Цветы подо льдом

Кэтриона отвела глаза:

– Спасибо вам за урок смирения.

– Нет-нет, не будьте смиренной. Вам это не идет.

Она отобрала все необходимое из постельного белья и постелила себе на диване.

– «Мы все находим усладу в смирении», – процитировала она фразу из Библии и вдруг почувствовала, что ее охватывает ощущение удовольствия.

Краем глаза она увидела, как длинная мускулистая рука выбралась из-под одеяла и загасила свечу.

В полной темноте Кэтриона выскользнула из платья и, нырнув под одеяло, постаралась поуютнее устроиться на приготовленном ложе.

Лорд Стэнстед, стоя перед отцом подобно проштрафившемуся школьнику, чувствовал себя безнадежно несчастным, в то время как герцог Ратли пристально смотрел на него своими желтыми глазами. Стэнстед никогда не мог угадать, о чем думает его отец, и теперь, стоя на пышном турецком ковре, гадал, имеют ли разложенные на письменном столе бумаги какое-нибудь отношение лично к нему.

Когда герцог Ратли поднял глаза, взгляд его не обещал ничего хорошего.

– Вам, видимо, мало вашего позора, и поэтому сегодня ночью вы решили напиться до бесчувствия?

– О нет, не больше, чем... – Стэнстед откашлялся. – Не больше, чем обычно, ваша милость.

– Майор Уиндхэм, часом, не у вас?

Стэнстед вовремя вспомнил про обещание, данное Доминику.

– Нет, отлеживается у себя.

– Это он-то? – Желтые глаза герцога прищурились. – Почему бы вам не сказать мне правду, сэр?

Лицо Стэнстеда сделалось малиновым.

– Это правда, сэр. Он перепил, и ему нездоровится. Слуга сообщил об этом, и не мне одному.

– Меня тоже так информировали, но что-то не верится. Я могу согласиться, что Доминик Уиндхэм предрасположен к ряду недугов, но только не тех, что порождаются избытком вина. Мне не кажется, что он предается возлияниям так сильно, как ему хотелось бы всех нас уверить; пьяница не смог бы достигнуть того, что удалось ему в борьбе против Наполеона. Герцог задумчиво смотрел в зеркало над каминной полкой. Стэнстед тоже поглядел на зеркало, но ничего не увидел, кроме собственного отражения. Молчание затянулось.

– Я могу идти? – нервно спросил он.

Герцог махнул рукой, давая понять, что сын может быть свободен, но вдруг спохватился:

– Хотя, вот еще что...

Стэнстед уже направился к двери, и ему не сразу удалось повернуться.

– Да, сэр?

– Шотландская девушка. Куда она подевалась? – Желтые глаза сузились. – Послушайте, не стройте удивленное лицо. Там была дюжина свидетелей, и каждый видел ее в экипаже лорда Уиндраша.

Стэнстед почувствовал легкую панику.

– Я не знаю, ваша милость, правда, не знаю! Может, она... – Внезапно его осенило, и он брякнул невпопад: – Возможно, они с Уиндхэмом в его апартаментах?

Лишь выскользнув на широкую мраморную лестницу, Стэнстед осознал, что плод его вдохновения был не слишком удачен – Доминик мог его не одобрить.

План игры, несомненно, был так же далек от идеала, как мел от угля. Проснувшись с этой мыслью, Доминик первым делом посмотрел на диван. «Если вы хотите заполучить в компаньоны испорченного мужчину, вы должны сопровождать меня как распущенная женщина. Я твердо вам заявляю, мадам, – никаких вариантов! У вас нет другого способа заставить меня покинуть Лондон». Так его еще никогда не заносило. Нет, с разумом у него явно что-то случилось.

А теперь еще и Кэтриона куда-то исчезла.

Всю ночь он подсознательно ощущал ее присутствие – тихое присутствие женщины в комнате, предназначенное только мучить, как плоды над головой Тантала. Но женщина ушла – неслышно, не потревожив спящего, аккуратно сложив одеяло и простыни. Он быстро провел по ним пальцами, затем взял подушку и поднес к лицу: она еще сохраняла слабое тепло и запах душистых волос. Значит, Кэтриона не могла уйти далеко.

Доминик влез в черный шелковый халат, подошел к окну и выглянул в сад. Было еще очень рано. Над лужайками курился туман, на траве блестела роса.

Из зарослей доносились звонкие птичьи голоса – маленькие певуньи, неутомимые, как Кэтриона Синклер, изливали свои сердца. Она наверняка здесь, среди тумана и птиц, иначе и быть не может – без него путь в Эдинбург для нее заказан.

Доминик позвонил в колокольчик и велел вошедшему слуге принести ему горячей воды.

Зачем он привез сюда эту напористую шотландскую женщину? Думал, что ее присутствие развеет воспоминания о Генриетте? Не спеша пройдя по коридору, он бесшумно открыл дверь, и воспоминания хлынули рекой. Перед самым несчастьем Генриетта сидела здесь, у кровати, в пеньюаре цвета слоновой кости, с волосами, отсвечивающими золотом на кремовом фоне бархатных занавесей. Новобрачная была настолько очаровательна, что за нее он не пожалел бы жизнь отдать; он сделал бы это ради одной ее улыбки.

К их венчанию Джек надлежащим образом отремонтировал дом, предложив взять его в аренду на пять лет, и он, как последний дурак, согласился, а потом ничего здесь не менял, надеясь, что Генриетта когда-нибудь захочет вернуться. Она сама выбирала отделку для их спальни, и теперь комната сияла подобно снежному берегу в солнечный день.

Доминик потянул шнурок колокольчика. Через минуту появилась горничная.

– Вы звонили, сэр?

– Скажите экономке, что я хочу переделать эту комнату и для начала избавиться от всего этого светлого бархата.

– Но, сэр...

– Можете поделить его между слугами. Идите и выполняйте!

Девушка сделала книксен и быстро выпорхнула из комнаты.

Кэтриона вдохнула полной грудью. Густой воздух был напоен запахами Англии, ее лесов и влажной земли, но в нем не было никакого намека на соленое дыхание так манящего к себе морского простора. Ни одного холма, встающего из-за деревьев, ни одной горной вершины, темнеющей на фоне неба. Только широкая долина с речкой в узкой лощине.

Интересно, нравилось ли Доминику это место?

Густой и пышный покров лужайки холодил ноги, в ушах стоял звон от громкого птичьего пения. Кэтриона наклонилась и коснулась мягкого суглинка, покрытого упругой, как пружина, травой.

Любил ли он эту землю, ему не принадлежащую, арендуемую у брата? Может, он и сам ни к чему не принадлежал? Как мог он иметь душу, когда во всем Божьем мире не было уголка, который бы он любил всем сердцем? Без привязки к определенному месту, к своим корням, человек не может иметь чувства собственного достоинства. Откуда ему взяться, как не из родной земли – из рябиновых деревьев, скал и водопадов.

Вообще этот англичанин был слишком странным, чтобы она могла его понять, однако вчера вечером, находясь рядом с ним, она постигла суть плотского желания и не могла не презирать себя за это. В Глен-Рейлэке за ней ухаживали мужчины, ей не раз представлялась возможность выйти замуж; и все же прежде она никогда не испытывала такого жара и такого сильного плотского голода: тело ее словно само тянулось к этому мужчине. Она соглашалась с его словами, сказанными прошлой ночью: если они поддадутся страсти только ради удовлетворения своего естества, в этом не будет ничего бесчестного, так как тем самым они уничтожат, сожгут ее. Участие сердца необязательно, в этом она ему верила. Два взрослых человека смогли бы избавиться от одержимости и после «очищения» ехать себе дальше.