Цветы подо льдом

– В Рейлингкорте. В шелке цвета слоновой кости, – с дрожью в голосе произнесла Кэтриона вслух.

– Генриетта протянула ко мне руки и попросила поцеловать ее. Я старался быть мягким и осторожным, но она засмеялась и сказала, что ее уже целовали. После этого стянула с себя рубашку и попросила потрогать ее грудь. Она сказала, что ей это приятно.

– О, у нее прежде был любовник? – Тревога всколыхнулась в душе Кэтрионы, как легкое подводное течение.

– Я бы не придал этому значения. Мне даже в голову не приходило ее осуждать – в конце концов до нее у меня было достаточно любовниц. Я решил, что в юности она могла ошибиться с каким-нибудь мальчиком. Поэтому я позволил ей вести меня дальше. Я целовал ее, как она хотела, и сходил с ума от желания. Представляешь, я даже почувствовал облегчение от того, что она не девственница. Ей не будет больно, подумал я.

– А она сама не прикасалась к тебе?

– Что? – Доминик удивленно посмотрел на нее. – Нет. Она только хотела, чтобы я целовал ее в интимные места, и этих ласк ей было достаточно для завершения, даже не один раз. Когда я отнес ее в постель, мне казалось, она готова принять меня. Я потерял голову как мальчик. Я ослеп от любви. Ничто другое не приходило мне на ум, кроме того, что до меня она знала другого мужчину.

– А она?

– Я думал, что да... Но в конце концов оказалось, что она девственница. Я старался быть деликатным и доставить ей удовольствие, но она не отвечала. Я испугался, подумал, может, ей больно? Но я хотел довести до конца наши супружеские обязанности. Я спешил к собственному завершению, и, когда это произошло, она ударила меня и закричала, что я ее обесчестил. Генриетта не была невинной в полном смысле слова, понимаешь? Она была девственна только для мужчины.

– Что ты хочешь этим сказать? – Кэтриона испуганно посмотрела на него.

Доминик уронил голову на руки.

– В течение той длинной горестной ночи я все понял. Генриетта назвала мои действия нелепыми. Она сказала, что я ей отвратителен, всем, что есть в моем теле. Она говорила, что я безобразный и отталкивающий, что она ненавидит некую мою часть и проникновение ей противно до тошноты. Она отворачивалась от меня и рыдала. Я долго не мог понять, пока наконец она не объяснила все сама. Это было преподнесено со странным удовольствием. Оказывается, когда-то ее совратила гувернантка. Генриетте понравились такие формы близости, и теперь она ожидала от меня того же.

– Сафо, Лесбос и все такое?

– О Боже, откуда у тебя такая осведомленность?

– Читала классику. – Кэтриона положила руку поверх его руки. – В Дуначене большая библиотека. Но почему Генриетта не попросила тебя остановиться?

Он сомкнул пальцы вокруг ее ладони.

– Я думаю, у нее был шок. Она не знала, как устроен мужчина, а я не понял, почему вначале она была такой страстной! Она хотела получить удовольствие, но так, как уже привыкла прежде. Ей нужно было, чтобы я только гладил ее и делал все ртом. Правда, позже она призналась, что это могла бы с успехом сделать и ее горничная. Когда я сказал, что теперь у нас может появиться ребенок, с ней сделалась истерика, потому что она не хотела детей. Она даже не знала, как это происходит.

Кэтриона непроизвольно сглотнула.

– О, теперь я понимаю. Она говорила, что ты принудил ее к бесчестью. Но это же естественное проявление любви со стороны мужчины! Зачем же тогда ей было выходить за тебя замуж?

– А вдруг бы меня перехватила Розмари!

Теперь Кэтрионе все стало ясно. Она вспомнила Эдинбург: мимолетные взгляды, на которые тогда не обращала внимания, и некоторые высказывания Генриетты незадолго до ее смерти.

– Так у нее были любовные отношения с леди Стэнстед?

– Невероятно, не правда ли? Бедная Генриетта! Ее желания так и не были удовлетворены полностью, даже после того как Розмари увезла ее в Эдинбург. Леди Стэнстед не имела столь сильного интереса к женщинам, и любовный треугольник обрек каждого на несчастье!

– И ты думал, что все-таки сможешь покорить Генриетту? – Кэтриона недоверчиво посмотрела на него.

Доминик поднес ее руку к губам и поцеловал.

– Это был вызов моей гордости. Я надеялся, что у меня будет шанс победить ее, доказать ей, что она способна любить мужчину. Тогда я был слишком глуп.

– И ты не мог никому сказать правду! Как бы ты стал объяснять это ее родителям или кому-то еще? О Пресвятая Дева Мария! Мне так жаль, Доминик.

Он засмеялся.

– Не нужно меня жалеть, я сам во всем виноват. После возвращения из России я вбил себе в голову эту бессмыслицу о чистоте и невинности. Я принимал скрытность Генриетты за деликатность, присущую настоящей леди, но ошибся.

Кэтриона придвинулась к нему ближе.

– Выходит, мы очень похожи – ты тоже не делаешь много ошибок, но если ошибаешься, то это приносит тебе много страданий.

– Тогда, надеюсь, верно и обратное. Если уж я что-то делаю правильно, то это просто грандиозно!

Кэтриона засмеялась. Это был взрыв счастья, фейерверк искр. Грандиозно! Действительно, на этот раз она не ошиблась и в самом деле сделала правильный шаг!

Доминик, увидев в ней перемену, тоже засмеялся. Глаза их встретились и вспыхнули страстью.

– Мне кажется, пора нам вступить в нашу брачную ночь и зачать ребенка.

– Который родится или золотистым, как ты, или темным, как я, и он будет самым счастливым, потому что ни у одного ребенка в мире не будет такого замечательного отца!

Без лишних слов Доминик заключил ее в объятия и перенес через порог пещеры. Сохранившееся папоротниковое ложе темнело внутри. Он сдернул плед с ее тела и постелил поверх килта. Кэтриона стояла в своей шелковой рубашке там, где он ее оставил, в пучке лунного света, хлынувшего в пещеру. Как же он был величественен, ее прекрасный и удивительный герой! Это она будет говорить ему ежедневно, словами и телом, соединяясь с ним и любя его. Она родит ему прекрасных малышей, много, целое семейство.

Доминик, улыбаясь, повернулся к ней:

– Нам понадобится твоя рубашка вместо простыни.

О, было бы глупо краснеть, когда ты расплавлена страстью и горда его любовью! И все же, когда Кэтриона стягивала через голову белый шелк, она покраснела. Доминик сделал шаг к ней и обвил руками ее обнаженное тело. Их возбуждение вырвалось на волю невиданной доселе мощью и словно пламя взревело меж ними.

На теплом ложе из папоротника, шерсти, хлопка и шелка они предавались любви, обмениваясь ласками. В благоговении Доминик медленно водил по ее телу руками и языком, доводя Кэтриону до умопомрачительного экстаза. В ответ она трогала упругую кожу его рук и ног, восхищаясь устройством мужского тела, гладила спину и округлые ягодицы, мощные плечи, сильную челюсть и шелк золотистых волос. Все это было такое прекрасное и сугубо мужское! Ощущения от прикосновений и его запаха околдовывали ее.

Он вдвинулся между ее ног с неистовством и вместе с тем с нежностью, погружая ее в бушующий огненный поток, не сдерживая себя ни в чем. Она открылась ему и забросила ноги ему на спину, держа его против себя, слепо, как в бреду, кусая его в плечо. Задыхаясь от радости, она сдавалась на милость победителя, даря ему свою душу. «Я буду неутомим и не дам вам покоя, пока не воспламенится ваша кровь и легким не станет хватать воздуха!»

Внезапно он вскинул ее над собой. Она посмотрела вниз, на его запрокинутую голову, затененное лицо и белеющие в темноте зубы. Двигаясь, пронизывая себя его плотью, она упала вперед и торопливо припала к его рту. Ее учащенное дыхание смешалось с его дыханием, и вместе с запахом тумана и торфа он почувствовал на языке вкус меда.