Цвингер
Шрифт:
— Не хотелось бы узнать, что и мой дед в этом безобразии участвовал. Ну читайте, Бэр. Предпочитаю правду знать в лицо, знать в лицо.
Из другого хранилища извлекли остальные ящики исторического музея. Там находились костюмы и старинное оружие. Распорядительница собрания Е. фон Вилдорф исчерпала все аргументы, пытаясь сохранить эти ящики: по приказу сдавалось лишь оружие, изготовленное после 1850 года, а это было парадное оружие XVII–XVIII веков. Но русским оказалось достаточно того, что это «оружие». Уцелели лишь коляски в каретном зале Иоганнеума, шатер и несколько знамен.
Затем Жалусский вместе с группой солдат наведался в подвал нумизматического кабинета, где хранилась вся коллекция, одна из крупнейших в Германии. Что они увидели — он рассказал Георге, подавленный, отчаявшийся. К моменту их прихода все планшеты были сброшены в кучу. Инвентарные записки, подкладывавшиеся под каждую монету, летали повсюду. Из мусора удалось извлечь несколько
В Музее скульптур и в Гравюрном музее результат был ошеломляющий: ни единой скульптуры. Четыре одинокие книги, относящиеся к собранию скульптур. Один оригинальный рисунок Дюрера валялся забытый в углу. Уцелела лишь малая доля картин, которые еще перед Рождеством висели в замке. От Кабинета гравюр осталось больше пустых папок, чем иллюстраций, и те по большей части были оторваны от сопроводительных документов. Из фонда старых мастеров, романтиков и французских импрессионистов — ни листка.
— Бэр, об этих вот хранилищах. В тех горах, похоже, немцы добывали уран! Шахты охранялись гестаповцами, их сменили люди из НКВД…
— А! Да, понятно, госпредприятие «Висмут»… Потому-то и камуфлировали и секретили эти шахты! У вас есть документированные сведения?
— Нет, единственное основание — разговор с нашим скаутом, Ребекой Ренке.
— Все это подлежит проверке, Зиман. Ясно, что какие-то секреты обнаружатся. Вот мы их и опубликуем. Но для комментирования потребуются специалисты. Найдите, свяжитесь. И выезд на место действия. Прямо по вашей карте. У вас есть карта?
— Есть, конечно. И отпечаток, и негатив.
— Прекрасно. Вот после выставки сразу езжайте туда, связывайтесь с краеведами, горняками, специалистами. Кто знает, мелкие тайники…
— Да. И кто знает, кто там в данный момент орудует. Может быть, предприимчивые охотники за кладами.
— Погодите… вот о мелких хранилищах! Будто Георга нас слышит!
Уцелело, однако, больше хранилищ, чем кто-либо смел надеяться. Случалось, что кто-то из русских перемещенных лиц или неустрашимые местные жители забирали вещи, чтобы присвоить или сохранить их. Некоторые пропавшие вещи вдруг обнаруживались в самых неожиданных местах. Бывало, что сложенные в какую-нибудь пристройку или хозяйственное помещение ящики так и лежали там незамеченные и нетронутые. Но конечно, порой путник натыкался на убийственный разор. В одном месте усадьба вместе с размещенным в ней музейным имуществом была сожжена польскими мародерами. В другом месте огромная мансарда была по колено завалена поврежденным и погубленным этнографическим материалом, книгами и деревянными изделиями из Музея ремесел, а дети катались по деревенскому пруду в гребных лодках Южных морей. И еще где-нибудь перед опечаленным посетителем представала безнадежная свалка старых актов из городских архивов, роскошных переплетов земельной библиотеки, птичьих чучел и минералов. Зачастую грабителей интересовали только сами ящики, в которых хранились ценности. Экспонаты выбрасывали без разбора в одну кучу, а крепкую тару воровали. Экспонаты научных собраний в целом не вызывали ярости и страсти к уничтожению… Но хранившиеся вместе с ними части фарфоровой коллекции или майолики из Музея ремесел повсюду оказались либо полностью разграблены, либо разбиты в пыль.
То и дело вновь появлялись русские отряды, особенно в замке Веезенштайн, и забирали несколько — а то и много — картин по требованию той или иной комендатуры. Никаких правовых средств против этого не существовало. Иногда удавалось их умиротворить, иногда отправить разочарованными, но чаще всего они отнимали прямо у хранителей из рук заботливо подготовленные для возвращения в музей сокровища. От производившейся трофейной командой выемки хранилищ художественного собрания и Георга и Жалусский, оба, были полностью — без единого сказанного об этом вслух слова — отстранены.
Виктор выдохнул и закрыл глаза. Именно эти слова ему были необходимы. Дед не вмешан в грабительство. Он был отстранен трофейной бригадой от выемки. Это необходимое для внука свидетельство.
Георга, спасибо, что ты оставила эти записки.
Значит, именно Георга выдала деду заветную карту. Притом что Георга вообще-то ничего и никому выдавать не имела права. Она в начале заметок пишет, что приезжали из министерства и брали у нее подписку и присягу: передать произведения американцам будет приравнено к предательству рейха. О Советской армии, ясное дело, вообще не упоминалось, до того это казалось несусветным. Значит, Георга поверила лейтенанту. Но не вообще русским, а именно Жалусскому. Поверила его обещаниям приложить все силы, чтобы произведения сохранились, спаслись и остались в Германии.
Он и приложил. Увы, сил его мало на что хватило. Отчасти из-за своей благородной позиции, отчасти из-за неуместной честности,
отчасти из-за дружеской (или?..) связи с той же Георгой сам лейтенант Жалусский был, как она свидетельствует, отстранен.— Ну, вот вам, Виктор, и объяснение, почему Жалусский был отстранен от работы. Даже не столь важно, что еврей. Важно — свидетельствуют немцы, но не гэдээровцы верноподданные, а такие, как Георга, нейтральные и впоследствии выжатые с этой работы и из этой страны, — он был против запихивания предметов искусства в чемоданы и баулы, против, короче, разбазаривания.
— Да. Кстати, и на одной из страниц, переданных мне вчера в виде копии, дед возмущается: «М. Ф. Володин, член бригады реставраторов, показал мне удостоверение, выданное ему штабом Первого Украинского фронта 10 июня 1945, по которому он имеет право изымать коллекции и одиночные художественные произведения с целью передачи их в государственный фонд. Такие удостоверения есть и у остальных членов бригады. Силы небесные, защитите искусство Дрездена!» Вот как он был возмущен. И тем не менее позднее, когда писал свою книгу, он в нее допустил некоторую неправду. Вернее, полуправду. Оставил одно геройство, с человечной интонацией, иногда с юмором. Сходным образом устроен и плетнёвский «самый правдивый и честный» сталинградский роман.
— Честный значило в те времена — без прямого вранья. Пусть с миллионом недоговорок. По тогдашним меркам это уже было верхом честности.
— Да. А наша честность, моя честность, Бэр, на новом витке истории как раз в том, чтобы тонкости пронюансировать. Раскрыть недоговорки. Не клеймить черное и не возвеличивать белое, а оттенки переходящих тонов выявлять.
Лейтенант, художник, был все так же вежлив, и за его молчаливой, как бы окутанной глубокой меланхолией манерой ученые угадывали сочувственное понимание их тревог о музее… После того ущерба, который, как они убедились, причинили солдаты, беженцы и местные власти не взятым под контроль трофейной команды хранилищам (в основном собраниям научных экспонатов и фарфора), оставалось только приветствовать оперативность русской группы спасателей.
О себе лейтенант заговорил лишь однажды. Прислонился к стене дома рядом с Георгой, смотрел куда-то в сумеречную даль. Его родителей в Киеве убили немцы, квартира разграблена. Едва слышное «К чему это все?», молчаливый поклон, и он сел в автомобиль. […]
Появились другие и стали таскать книги, скульптурки, мелкую пластику. У самой Георги испортились отношения и с советскими, и с новыми германскими властями. Она отказалась поставить в экспозицию пропагандистские в советском стиле скульптуры и картины типа «Рабочего и колхозницы».
— А мы считаем, что социалистическое искусство отлично будет смотреться рядом с вашими статуями, — провозгласил кто-то из гостей и с явной иронией поднял бокал «за здоровье аполитичной женщины».
— Бэр! Я его просто вижу, во всех подробностях, этот сборный том из болгарских тетрадей, повестей деда и повести Георги.
— Копирайт на Георгу?
— Ребека. Именно Ребека нашла и предоставила нам этот документ.
— Боюсь, как бы из вас и Георгу не захотели вытрясти. У нее географические названия, детальные сведения, на чей-то нехороший аппетит. Удачно еще, что текст Георги угодил в руки к нам, а не к преследователям. Где они, кстати? Мы сидим, а болгар-то нет и нет. Как кретины сидим. Не болгары, видимо, преследуют-то нас. А другие. Кто же эти другие?
Почти обеденное время. Те, кто брал листовки на Ватрухина, теперь, поди, дорабатывают оферты. Бюджет подсчитывают, циферки строчат.
Столы в агентском центре пустеют.
Виктор и думать боится, сколько он пропустил сегодня встреч, сколько отношений испортил.
Подвалил Роберт с конскими зубами, в косоворотке. Этим типчикам из Виллиджа всегда жарко. Хотя и впрямь: покуда дотащил из американского павильона макеты Библии с рисунками детей, каталоги и флайеры, взопрел. Виктор приобнял и поколотил его по мокрой спине.
Тот высвободился, отстранил поглядеть.
— Ты просто красавец без усов, Виктор. Слушай, все с цепи сорвались? На бегу суют оферты на коллекцию Ватрухина… Их тут несколько. Погоди, это не то, тут у меня по Библии, это тоже… а, вот.
У Роберта здесь, выясняется, назначен аппойнтмент с «Ауфбау». Виктор облегченно вздыхает.
— Ну прекрасно, передаю штурвал. Все, что будут приносить на Ватрухина, клади в конверт. Час-полтора мы протаскаемся с Бэром по стендам. Пригляди, это Бэров чемодан. Если увидишь пару, мужчину и женщину, «ЗоЛоТо» из Болгарии, звони мне супер-экстренным порядком на мобильный телефон.
Кстати, вдруг светлая мысль. В том каталоге, что на столике бессмысленно лежит, полезли посмотреть «ЗоЛоТо» в разделе «Болгария». Нет, не значится среди экспозиторов. Ну что, пошли в болгарский объединенный стенд.
Стенд как стенд. Картонные вырезные скульптуры-символы на тросах подвешены и качаются, хотя неизвестно почему: в павильоне безветренно. Витринка со слоганом «Подарки тем, у кого все есть». Под стеклом в витринке красуются: увраж «Болгарские иконы», увраж — колючая проволока, изможденные лица и тайга.