Цвингер

— Ну а ты?

— А я был фраппирован вражескими шипениями подо мной внизу. До меня не дошло, даже когда стали и наших арестовывать. Первыми забрали Тольцинера, Шеффлера и Урбана. Из майеровской группы. Затем была арестована, она погибла потом в лагерях, секретарша Майера — Маргарет Менгель. Их двухлетнего Ханнеса отдали в детский дом, хотя мои родители просили отдать его нам.

— До тебя не дошло, потому что твоих-то не тронули.

— До тридцать девятого не тронули. Но все равно настроение у них было — представь. Дружеские связи мелели. Люди прятались по комнатам, не стучали к соседям, высовывались на кухню только воду вскипятить.

— А у тебя какое было настроение?

— А я был в порядке. Крутился около шифровального центра. Там был и центр фальсификации документов. У нас прямо в «Люксе». На третьем этаже. Дверь в дверь с отделами радиовещания на языках. Секретные конторы камуфлировались под прачечную и гладильню. Со смеху умереть — от меня хотели замаскироваться! Как же! С первого дня я решил пролезть туда на обучение. Я был помешан на символах и шифрах. Что-то вроде вундеркинда по загадыванью-отгадыванью. Только пошел в школу, как уже изобрел дисковые шифраторы, код по словарю братьев Гримм, код по «Бабару». Пытался шпионов ловить. Углядел в доме напротив подозрительную световую сигнализацию: две минуты горело, пять гасло, опять четыре, перерыв на десять, три горело, я вывел алгоритм. Прочел сообщение, расшифровал. И пошел докладывать в органы. Органом был вахтер на этаже. Тот вытаращился, пошел проверять. Но медали мне не дали.

— Что так? По малолетству?

— Малолетние доносчики как раз героями становились. В Союзе это приветствовалось. Помнишь Павлика Морозова?

— О нем филфаковские студенты написали рок-оперу, когда я там служил. По мотивам «Иисус Христос — суперзвезда».

— Ну вот. Не намолились на Павлика еще за пятьдесят лет советские студенты. Теперь он у них даже Христос. Нет, медали не дали мне потому, что гипотеза не сработала. Окошко оказалось сортиром в многонаселенной коммунальной квартире. Там лампочку то гасили, то включали. Я тогда с коммуналками только начал знакомиться. Жаль, а фразу красивую я расшифровал. Еще не поверили и потому, что фраза была по-немецки.

— И прочие твои расшифровки, Ульрих, были тоже сортирного свойства?

— Смейся, смейся. Через папиных и маминых знакомых я передавал прошения в шифровальную группу. Чтоб меня допустили, чтоб взяли учить. Я всех замучил. Они прямо в коридоре попробовали меня и после этого уже больше не отгоняли. Взяли подписку о секретности и направили к Ильинскому на обучение. Вернее, к Егорову, Ильинскому и Старицыну — сразу к трем. На машинное шифрование. Тогда разрабатывалась криптографическая защита речи. Меня подключили, я воспарил. Ну, с чем сравнить такую житуху было! Я им, к слову сказать, очень пригодился. Я на втором году смодулировал им скремблеры «Сименс», а потом раскодировал шифраторы «Телефункен», которые НКВД закупало для правительственной связи, к ним нужна была отечественная начинка… Я первым начал разбираться в аппаратуре «Энигма». А уже потом, во время войны, как пошли наши захватывать интересные трофеи! Ну, к примеру, с потопленных кораблей водолазы доставляли шифрмашины, много кодовых книг…

Ну, как горд! Вот весь Ульрих. До сих пор его восхищает жизнь постольку, поскольку она напоминает кроссворд. Сам мастак сочинять криминальные задачи. Очень даже хорошие. В свое время он вдохновлялся серией из гэдээровского «Ойленшпигеля». Ее и в СССР перепечатывали в «Науке и жизни» под названием «Психологический практикум профессора Варнике». Ульрих с первого приезда совал это Вике, считая, вероятно, умным развлечением. Но Виктор не мог решить ни одной задачки. Неохота была доить мозг, строить гипотезы: почему шкаф был выброшен с балкона на улицу или кто украл секретаршу вместе с дрессированным пуделем. Вике сильнее хотелось знать, чем кончается «Тайна Эдвина Друда». А интересоваться психологическими головоломками можно только при Ульриховом занудстве. Ульриха, впрочем, он сразу прозвал «Варнике».

Ульрих до сих пор не отвязывается:

— Сколько раз ты, Вика, обманывался в людях? Не умел найти с ними тон? А вот если бы ты регулярно разгадывал психологические практикумы, хотя бы даже из «Ойленшпигеля», распознавал бы людей и по манере, и по одежде, и по мимике!

Страшно подумать, что творилось с его бедными папой-мамой в тридцать восьмом, когда они узнали об Ульриховом добровольном закабалении. Узнали, что их сын, пройдя курс дешифровальной подготовки, завербовался в Испанию.

Республиканцы не могли вести войну в основном из-за царившего бардака. Шифровальщиков у них не было. Так что на группу Ульриха легла ответственность за все шифрованные донесения Центру, и он ковырялся в циферках в обзеркаленном «Диагонале», бесясь от невозможности жахнуть хотя бы несколько настоящих выстрелов по франкистам.

Напускной цинизм мигом слетел с него под бомбежками в Барселоне.

В тридцать девятом Ульрих вернулся. Наград не полагалось — вождь начертал на списках: «Войну просрали, а орденов хотите». Дали героев главным начальникам и энкавэдэшникам, вывезшим испанское золото. Остальным полагалось вкалывать дальше. Ульриха отправили шифровать секретные переговоры по приобретению у немцев тяжелых крейсеров.

— Покупали, продавали друг другу новые виды химического оружия и тяжелого танкового вооружения. Красная армия у Гитлера, люфтваффе у Сталина. Чрезвычайно секретно. Поэтому документация, естественно, шла через шифровальню… А я в середине всей этой вакханалии. Запутывал деловые бумаги, так что сам не понимал, смогу ли восстановить. И вот тут, — с лукавым видом вводит сценический эффект Ульрих, — оказалось, что у меня в душе с нездешней силой проснулись мораль и совесть! И что я сделал? Завербовался в НКВД!

И, наглядевшись на слушателей, поясняет: делать что-либо для гитлеровцев ему казалось мерзко, пылал в душе испанский гнев, поэтому он пошел вербоваться в Специальный отдел, детище Глеба Бокия, и стал «агентом-делегатом».

— То есть все, что ко мне попадало, я еще и параллельно шифровал дублирующими кодами для советской разведки.

Тем временем, для укрепления пакта о дружбе СССР с Германией, четыреста коммунистов-постояльцев «Люкса» были погружены в закрытые вагоны до Брест-Литовска и выданы гитлеровцам. Родителей Ульриха взяли, когда его не было в Москве. Писем от родителей Ульрих ни одного не получил, о судьбе узнал с опозданием. Тут-то он и задрожал, и схватился за голову, и, вероятно, наконец привел в систему свои мысли, и понял, что мораль — не досадная помеха умствованиям и парадоксам, а основа человеческого действия и ничего важнее этого нет на свете.

Из шифровальных служб и секретного делопроизводства, куда он на беду себе залез, невозможно было уйти. Так бы и не вырвался из Чека и скоро был бы ликвидирован, конечно, как слишком много знающий, если бы не помогли решить его проблемы сперва война, а потом — длительная отсидка в лагерях.

В начале войны Ульриха за немецкое происхождение отстранили от шифров и заслали преподавателем в школу военных переводчиков, в Ставрополь-на-Волге. В старое имение, где до войны располагалась кумысная колония для туберкулезников. В институте Ульрих не учился ни одного дня, но все равно ему выдали диплом в приказном порядке. Правда, было написано, что квалификация присвоена не государственными экзаменаторами, а «академической выпускной комиссией».

Летом сорок второго в Ставрополе было тихо. Занятия шли не в здании, а на прилегающей к санаторию благоустроенной территории. Скамеечки, дорожки, столы. На краю санатория кудрявился лес. Слушатели носили военную форму, моряки были в клешах с грузиками. Сигнал к началу занятия подавал горнист. На занятия ходили в основном девчонки. Нет, это житье было точно не по нем.

— Что, я дамочек должен учить отличать scheissen от schiessen! Срать от стрелять! Объяснять им нарукавные эмблемы специалистов — кузня, шорник, радиотехник! Растолковывать канты немецкие: белый для пехоты, красный для артиллерии, зеленый для горных стрелков, черный для саперов, голубой для медиков, синий для танкистов, лимонный для связистов, яично-желтый для кавалерии и позднее для разведывательных подразделений, фиолетовый для капелланов! Во! Нипочем не могли заучить, а я до сих пор помню. Но не этим же я был в профессии силен. Вдалбливал, как пленных фильтровать, проводить первичную обработку, заполнять опросники. Разве это моя квалификация? Я ведь способен любого пленного так расколоть, чтобы получить представление о стратегии всей воинской части. О том, что допрашиваемому самому и на ум не придет! Во сколько раз я того тупого ефрейтора умнее, настолько больше информации и получу. Из разговора. Из любого. А они требовали, чтоб я сидел и поучал идиоток в Ставрополе! Преподавал «крафтаусдрюке»! Мат солдатский! У немцев, как ты знаешь, вообще стоящих ругательств нет. И отроду не было. Приличный мат — только у русских. Что за занятие для аналитика и криптолога! Нам приносили мешок захваченных солдатских писем, и нате, неделю или месяц ковыряйтесь, разбирайте почерки, реализм всякий, выясняйте контексты и давайте комментарии.