Цыган

Вот и их большую машину сразу же со всех сторон облепила такая толпа, что если бы ветеринар не догадался прихватить с собой со склада раскладную садовую лесенку, на которой Шелоро заняла свой сторожевой пост, и если бы она, собираясь на ярмарку, предусмотрительно не вытащила из сарая из старого хлама цыганский батог, то и борта их машины давно уже были бы откинуты на все три стороны, и весь живой хрюкающий и гагакающий в деревянных клетях и в плетеных сапетках товар расхватали бы сотни рук, тянувшихся к кузову. Тем более что многоопытные, ростовские жители сразу же сумели увидеть и оценить, что на большой машине с нашитым досками кузовом привезли откуда-то из табунных степей не какой-нибудь недокормленный и худосочный живой товар с единственной надеждой сбыть его с рук и тут же убраться восвояси, а упитанных розовых поросят, выкоханных не на обрате, а на материнском молоке, и заплывших жиром гусей, откормленных не отходами, а настоящим зерном. Если, например, под Новый год такого поросенка или гуся, нашпигованного рисом с морковью или зажаренного с яблоками, выставить на праздничный стол перед гостями, то у них и разговоров потом об этом хватит на весь год.

Конечно, Шелоро, которой надлежало своевременно сигнализировать ветеринару со своего НП, чтобы он засовывал в наготове распахнутые мешки и хозяйственные сумки поросят и гусей не прежде, чем она пересчитает и уложит в свою сумку деньги, не злоупотребляла цыганским батогом, но иногда ей все-таки приходилось посвистывать им над толпой, особенно когда кто-нибудь из-за спины или из-под низа машины подкрадывался к ветеринару, занятому распродажей товара. И всякий раз батог Шелоро успевал раскрутиться и свистнуть над головой такого умника, когда тот уже готов был прижать к своей груди гуся или поросенка. Но вскоре и просто зеваки с сумками, уже набитыми всевозможной снедью, закупленной к новогоднему столу, стали задерживаться у машины с цыганкой в съехавшем на плечо красном полушалке, чтобы поинтересоваться, как ей с помощью одного лишь кнута удается обеспечивать вокруг своей торговой точки такой порядок, какой далеко не везде удавалось обеспечивать на ярмарке и специально обученным этому делу стражам с кобурами на боку. Постепенно стали стекаться к машине, где возвышалась на лесенке Шелоро, и цыганки, шныряющие в ярмарочной толпе, как щуки в воде, в поисках удачи. При каждом успешном отражении Шелоро очередной атаки толпы на ее машину они издавали ликующие крики, а те, которые узнавали ее, громко гордились знакомством с ней: «Так это же Шелоро!», «А сумка у нее как у генерала», «Шелоро, отсыпь из нее тысчонку».

Но гордиться-то они гордились, а сами все же избегали приближаться к машине на расстояние длины батога. Еще немало было среди них и таких, кто при очередном посвисте батога Шелоро не мог удержаться, чтобы не шарахнуться прочь, так, что никаких сомнений не оставалось в их более чем коротком знакомстве с этим старорежимным таборным кнутом. Между тем Шелоро ни на минуту нельзя было забывать и о своей сумке, которая теперь все более заметно разбухала у нее на боку от четвертных и полусотенных бумажек, выручаемых от продажи товара. Если позволить себе хоть на мгновение зазеваться, то для того, кто уже успел присмотреться к сумке, ничего не стоило бы лишь одним прикосновением бритвы срезать ее с тонкого ремня, перекинутого через плечо Шелоро. Тем паче, что всем было видно, как она то расстегивает, то опять застегивает на сумке желтый медный замочек. Когда Шелоро дотрагивалась до сумки, деньги, вырученные от продажи гусей и поросят, шевелились у нее под ладонью.

Но однажды она все-таки позволила своему батогу с устрашающим свистом раскрутиться над толпой во всю длину. Получая от покупателей деньги, не забывала она мимолетно скользящим взглядом следить за всем, что происходило вокруг машины. Сдвигаясь и раздвигаясь, толпа опоясывала ее. Все меньше в кузове оставалось деревянных клетей с поросятами, сапеток с гусями. Поросят, оглушающих ярмарку душераздирающим визгом, покупатели уносили с собой в мешках за спиной, а гусей, обреченно роняющих свой трубный клик, — прижав руками к груди или в кошелках. Но толпа вокруг машины все еще не редела. Молва о том, что с машины какого-то конезавода из табунных степей продаются упитанные розовые поросята и откормленные до отказа гуси всего по пятьдесят и по двадцать пять рублей за штуку, распространилась по ярмарке, и толпа продолжала штурмовать ветеринара и Шелоро с неутихающей яростью. К, тому же все получали при этом возможность бесплатно посмотреть еще и спектакль с цыганкой в кузове, раскручивающей над собой длинный кнут. С покрасневшими на морозе щеками и с большими серьгами, вспыхивающими под солнцем, она выглядела в кузове машины на своем НП совсем как на сцене. Вот-вот она вздрогнет, затрясет своими серьгами, поведет плечами, и в руках у нее окажется бубен. Но и без этого, в своем полушубке, с перекинутой через плечо военной сумкой и с длинным батогом, она заслуживала, чтобы на нее посмотреть. И, засмотревшись на Шелоро, даже многие из тех, у кого уже шевелился в мешках и сумках только что закупленный здесь к Новому году живой товар, не спешили отходить от машины.

Но Шелоро вскоре уже заметила со своего НП, что были среди них не только честные покупатели и бесхитростные зеваки. Она знала, что такое ярмарка, и ее трудно было обмануть. Например, тем же двум смуглым молодцам в черных кожаных пальто и в пыжиковых шапках, к которым она уже давно прицеливалась взглядом. Ни мешков, ни хозяйственных сумок или кошелок в руках у них не было, но и на безденежных зевак не были похожи они. Тем не менее они упорно не отходили от машины. И не только не отходили, а кружились вокруг нее, подняв высокие воротники своих одинаковых хромовых пальто с подбоем из лисьего меха. Расстегивая и защелкивая на своей сумке замочек, Шелоро обратила внимание и на то, что, кружась вокруг машины, они регулярно менялись местами. И если одна из пыжиковых шапок оказывалась в толпе впереди Шелоро, то другая сразу же появлялась у нее за спиной. И вскоре Шелоро пришлось убедиться, что все эти передвижения пыжиковых шапок совсем не случайны. В то время, как одна из них, вынырнув из толпы, явно выставлялась, чтобы обратить на себя внимание Шелоро, другая все больше приближалась к машине. Еще один или два таких совсем неуловимых для взгляда круга, и одна из этих пыжиковых шапок вплотную очутится у заднего колеса машины, а там всего лишь нужно будет наступить на скат и протянуть через борт кузова руку… Все, что могло за этим последовать, представилось Шелоро с такой отчетливостью, что смутная тревога, не покидавшая ее с той минуты, когда она впервые увидела пыжиковые шапки в толпе, превратилась у нее в уверенность, и, дотронувшись рукой до ремня своей сумки, она уже окончательно пришла к решению, как ей надо действовать. Для какого-нибудь иного решения у нее не оставалось времени, а ремень, перекинутый через ее плечо, был так тонок и беззащитен перед лезвием бритвы или финки.

Еще раз поправив на плече ремень, Шелоро другой рукой взметнула и раскружила у себя над головой цыганский батог с такой силой, что даже проходивший мимо щеголеватый сержант милиции шарахнулся в сторону от нее вместе с толпой и, с восхищением поцокав языком, остановился поодаль в ожидании, что будет дальше. Шелоро не заставила его ждать. В тот самый момент, когда одна пыжиковая шапка выставилась из толпы, явно отвлекая ее внимание на себя, а за своей спиной Шелоро услышала шорох и, скосив глаза, тут же увидела, как показалась над бортом машины другая такая же ушанка, ее батог, со свистом замкнув в воздухе круг, всего лишь скользящим прикосновением зацепил кончиком за шнурки одну шапку за другой и расшвырял их в разные стороны. Вот когда наконец пригодилось Шелоро это цыганское искусство, которому обучил ее Егор в молодости, когда он гарцевал вокруг нее верхом, доказывая свое несомненное превосходство перед соперниками.

С испуганными воплями молодцы в черных кожаных пальто бросились искать в ногах у толпы свои пыжиковые шапки.

В этот момент ни о чем не подозревающий ветеринар, засунув последнего поросенка в подставленный ему мешок, провозгласил:

— Шабаш!

Распродажа живого товара с машины конезавода успешно закончилась.

Теперь Шелоро осталось всего лишь, нырнув на дно кузова, незаметно перевесить под испод полушубка сумку, до отказа набитую деньгами, и засунуть ее под пояс юбки. После этого можно было, переступив через борт кузова на заднее колесо, безбоязненно спрыгивать с машины на землю.

Ветеринар испуганно крикнул вдогонку Шелоро:

— Куда ты? Куда?

Но Шелоро не оглянулась. Она хорошо знала, что без нее он обратно не уедет.

Тут же ярмарка и поглотила ее.

Вот где была воля! Не только та, которая тешит взор из окна, открывая ему располосованную на все стороны дорогами степь, по и другая, которая возбуждает азарт и искушает соблазном, без чего вообще немыслима цыганская жизнь. С тех самых лет, когда отец с матерью стали брать Шелоро с собой на ярмарки, она уверовала, что цыгане не воруют и не обманывают, как их в этом обвиняют люди, а для их же пользы занимаются тем промыслом, без которого никак нельзя прожить. Учат их уму-разуму и отучают от наивной доверчивости и откровенной дури. А для того чтобы люди на всю свою будущую жизнь могли усвоить эту науку, им обязательно надо не раз и не два как следует обжечься. Вот для этого и существуют цыгане. Иначе они и теперь на ярмарке не сновали бы с такой молниеносной неуловимостью в многолюдной и многоречивой толпе, захлестнувшей огромную площадь от собора до самого Дона, только на краткие мгновения задерживаясь на одном месте, чтобы сбыть, обменять, погадать, и тут же исчезая, растворяясь, выныривая совсем в другом месте и безошибочно обтекая в толпе своих неусыпных стражей в шапках с красными кантами.

С отвычки у Шелоро даже голова закружилась. Вся площадь от собора, сверкающего куполами, до Дона, сверкающего внизу темно-синим льдом, бурлила, как котел, выплескиваясь через его края в окрестные улицы и переулки, тоже забитые машинами, с которых колхозы и совхозы торговали всем, что только нашлось у них к Новому году в амбарах, в кладовых, на птичниках, на фермах, в подвалах и в загонах. Не хватало лишь еще одних торгов, когда, бывало, цыгане и казаки, беззлобно переругиваясь и передразнивая друг друга, сходились и расходились, ощупывая бабки лошадям, заглядывая им в зубы и в конце концов передавая уздечки из рук в руки. Но и время уже было другое. Только на конезаводах в глухой степи, откуда приехала на ярмарку Шелоро, и можно увидеть лошадей. Недаром на конезаводе пока еще гуртуются вокруг табунов казаки и цыгане.

С похлопывающей под полушубком по бедру сумкой она не шла, а плыла по ярмарке, раздвигая толпу одним и другим плечом, разглядывая все вокруг, чтобы наверняка увидеть, запомнить и потом дома рассказать Егору, а над кое-чем и посмеяться вместе с ним. Например, над этой еще молодой бабенкой в зеленом полушалке, которая, не успев открыть на вольном воздухе свою распивочную с графинами красного и белого виноградного вина, сама же первая и нахлесталась так, что пустилась в пляс вокруг прилавка, распевая на всю площадь: «Мне мерещится, водка плещется, закуска прыгает вокруг стола». И над тем, как ростовским уркам уже не первый раз с успехом удалось повторить на ярмарке свой испытанный номер, когда толпа при их панических возгласах «Собор валится!» в страхе отхлынула с площади в разные стороны, предоставив шпане на десять минут в полное распоряжение все, что оставалось на прилавках. Наблюдая все это, Шелоро хохотала над глупыми людьми, зная, что это всего-навсего обман зрения от проплывающих над куполами собора облаков. Конечно, в другое время Шелоро и сама не забыла бы запастись с прилавков сдобными сайками и розовыми пряниками для своей мелюзги, но теперь сумка, напоминающая о себе похлопыванием по бедру, не позволяла ей уронить себя в своих же собственных глазах.

В конце концов, и саек, и пряников она в состоянии будет сколько угодно накупить на свои честные командировочные, и ей не придется опускать глаза перед генералом Стрепетовым, который вручал ей свою фронтовую сумку в конторе конезавода как самой честной цыганке.

Проходя мимо грузового ЗИЛа, о которого распродавались мед на разлив, сало на вес и мука на меру, Шелоро невольно остановилась, залюбовавшись тем, как рослая казачка в перехваченном малиновым кушаком белом полушубке распоряжается своими двумя помощниками. По их наружности, по одежде, а больше всего по повадке Шелоро определила, что это были не иначе, как бухгалтер и кладовщик из какого-нибудь колхоза. Казачка с малиновым кушаком, стоя в кузове спиной к Шелоро, негромко, но безоговорочно строго покрикивала на своих помощников, которые ссыпали покупателям из железных мер в сумки муку, наливали из бочек в бидоны мед и, разрубая на части длинные лоскуты сала, бросали на чашки медных весов. Деньги они получали от покупателей сами, но Шелоро тут же и заметила, что начальствующая над ними казачка зорко следила за каждым их движением. Незамедлительно, хотя и негромко, она одергивала их, когда они недосыпали, недоливали, недовешивали продукты. А то, что ее помощники при каждом удобном случае этим не брезговали, Шелоро поняла с первого же взгляда. Но и командующая ими казачка, как видно, не слепая была. Достаточно было только вслушаться в ее непререкаемо властный голос. И Шелоро очень захотелось увидеть эту казачку в лицо. Но у той, целиком поглощенной своими обязанностями, и секунды не оставалось, чтобы оглянуться по сторонам. И тогда Шелоро решила прибегнуть к своему средству. Она знала за собой, а со временем и уверовала в свою власть заставлять людей оборачиваться под ее взглядом. «Оглянись!» — настойчиво приказала она казачке, буравя ее своим взглядом. И все же Шелоро сама себе отказалась поверить, когда в ту же минуту казачка, громогласно пригрозив своим помощникам: «Смотрите, химики, пока я буду от вас отдыхать…», не договорив, обернулась, спуская через открытый борт кузова ноги в серых валенках, чтобы спрыгнуть на землю. Здесь же темные, как нарисованные, шнурки бровей дугами поднялись у нее над серыми большими глазами. Прежде чем Шелоро успела всмотреться в нее, она обрадованно спросила: