Дань кровью
Шрифт:
— Когда? — снова спросил Стефан.
— Не после ли разгрома жупана Николы Алтомановича? — подключился к разговору Вук Бранкович.
— Вы думаете, это было соглашение? — не унимался Стефан.
— И не без участия старца Ефрема, — заключил Лазарь Мусич.
Ветер обгонял кавалькаду всадников и снова возвращался назад, теребя перья на шляпах и играя длинными волосами великашей. Солнце то и дело жмурилось, пряча свои огненные очи в тяжелых серых тучах и снова открывая их. Но дождем не пахло. Птицы летали высоко, а сурки и суслики храбро бегали в высокой степной траве, иногда высовывая у обочины дороги свои любопытные мордочки.
Князь Лазарь любовался молодежью. С такою можно пойти и в огонь, и в воду, и в бой с османами. Высокий, широкоплечий рыжеволосый Вук Бранкович даже
— Ну что ж, после Лазаря, пожалуй, единственный, кто достоин носить королевский титул, — это Твртко, — Стефан посмотрел на своих друзей, ища согласия с его словами. Но те ехали молча, никак не прореагировав на последние слова Стефана. — И все же князь мог бы и раньше нам сообщить о своем соглашении с Твртком.
Твртко Котроманич действительно и вне всякого сомнения был самым ярким правителем Боснии и одной из самых замечательных личностей всей боснийской истории. Решительный и прямолинейный, когда нужно было что-либо осуществить; внимательный и осмотрительный, когда нужно было что-либо понять и осмыслить; могучий и дальнозоркий, когда нужно было что-либо совершить. К власти он пришел очень молодым (когда ему не было еще и шестнадцати лет), как и его сюзерен и знаменитый современник Людовик Великий, но он сразу же, с первых шагов дал понять (в отличие от царя Уроша, другого своего современника), что у него есть сила воли, способность и возможность исполнить все задуманное. Этого не могли отрицать ни его враги, ни его друзья, а и тех, и других у Твртка было немало. Однако коронация боснийского бана невольно вызывала сравнение с еще одним его современником, пожалуй, самой могущественной фигурой на Балканах и одной из самых величественных и своеобразных в Европе в XIV веке.
— Не кажется ли тебе, князь, что в Боснии родился новый Душан? — Вук Бранкович слегка попридержал коня и повернул свое круглое лицо, украшенное большими соломенными усами, к Лазарю.
Князь понял, что теперь пришло время поравняться с молодыми, и он золотыми шпорами врезался в бока своего буланого, посылая его вперед.
— Перед глазами Душана всю жизнь маячил далекий блеск цареградских куполов, которые он видел в ранней молодости, у Твртка же родные горы и долины являются средоточием силы народа и державы.
И все же, как ни казалось это парадоксальным, в данном случае правы были оба — и Вук, и Лазарь. Да, многое было общим в чертах и в деятельности Душана и Твртко, но многое было и диаметрально противоположным.
Оба были великими личностями. Оба достигли великих успехов. Они не только были правителями, не и полнокровными носителями государственного строя, созданного ими самими. Первый сербский император и первый боснийский король как бы воплотили в себе всю энергию своего небольшого, но славного народа. Все их силы были подчинены широким замыслам. Всякое их движение показывало полную концентрацию воли. Обоих природа наделила и одинаковой судьбой. Их дело, вознесенное ими на самую вершину государственной мысли, некому было продолжить; под грузом их достижений надорвались их слабые наследники. Оба умерли в самом расцвете сил (Душан в сорок шесть лет, Твртко в пятьдесят три года) и именно тогда, когда их присутствие было жизненно необходимо, чтобы удержать, упорядочить, организовать и обласкать рожденное ими детище.
Однако в том, что нужно было организовать и обласкать, и кроется их диаметральная противоположность.
Душан по своему характеру был завоевателем. Он стал государем не только для сербов, но и для значительной части греков и албанцев. В состав его империи вошли земли, которые не имели ничего общего с сербской историей, в сербскую культуру влилась культура греческая (именно так, а не наоборот, и в этом вся трагедия), более передовая по своему развитию, более разнообразная по своим традициям, более древняя и национально осмысленная. В этом и крылся вирус страшной болезни,
мгновенно после смерти Душана поразившей молодой и еще не окрепший организм Сербской империи. Она не имела шансов на выживание.Концепция же Твртка была более реальная, более национальная, если, конечно, можно говорить о какой бы то ни было национальности в конце XIV века. В состав его государства входили только сербы, боснийцы, а чуть позже и хорваты, в жилах которых текла одна, славянская, кровь, прошлое и настоящее которых были связаны одной, неразрывной нитью истории.
Похоронив Милко, Зорица собрала свой нехитрый скарб и, долго не раздумывая, отправилась в путь. Она не хотела оставаться одна в этом большом и чужом для нее городе. Медлить не было смысла. Будучи уже на девятом месяце беременности, она спешила домой, даже не задумываясь, какими неприятностями ей это может грозить. Она не думала и о том, как ее примут в доме, из которого она сбежала полтора года назад. Она верила, что родительское сердце растает при виде всех ее несчастий. Таиться же дальше она не могла, да и не хотела. Расскажет все как есть. А там будь что будет. Смысл жизни после гибели Милко потерян для нее.
Ветры и пурга, снег и дождь, болота и реки, леса и горы вставали на ее пути, ее мучили голод и жажда, порой отчаяние доводило ее чуть не до самоубийства, но она все же дошла домой. Едва успев войти в родимый, избеганный с самого детства вдоль и поперек двор, Зорица тяжело рухнула наземь, забившись в предродовых схватках, призывая на помощь мать. Услыхав стенания и всхлипывания, из дому выскочила Драгана и обомлела, настолько неожиданным было появление дочери. Они с Андрией давно ведь похоронили ее; после того, как Гргур нашел в лесу узелок с ее вещами, они перестали надеяться на лучшее. И вдруг…
— Андрия, Андрия! — не своим голосом заголосила Драгана. — Иди сюда. Живо, живо, старый. Дочь наша вернулась.
— Чего городишь, старая, — отозвался Андрия из хлева.
— Скорей помоги. В дом ее надо.
— Матушка! Ой, как больно, — закричала Зорица. — Почему так больно?
Андрия узнал этот голос. Он тут же выскочил во двор и подбежал к дочери.
— Зорка?! Чего это с ней, мать? — непонимающе посмотрел он на жену.
— Рожает наша Зорка, аль не видишь, — зло выкрикнула Драгана. — В дом ее нужно скорей. Не стой как пень.
Драгана под руки уже тащила тяжелое тело Зорицы, а та из последних сил помогала ей, еле переставляя ноги. Андрия наконец-то пришел в себя, отстранил жену и взял дочь на руки. Она нежно обвила руками его шею и зашептала потрескавшимися губами:
— Батюшка, миленький…
— Стели, стели, мать, быстрей. — Андрия внес дочь в дом.
Драгана и так уже хлопотала, расстилая на сундуке перину и все остальное, что было необходимо в таких случаях. Зорица, чтобы хоть немного заглушить боль, крепко прижималась к отцу. Но это помогало мало. Ребенок требовал свободы, рвался наружу. Лоб у Зорки покрылся испариной, волосы слиплись, низ живота, казалось, разрывался на части…
Едва услышав первый крик своего младенца, Зорица впала в беспамятство. Сказались переживания и тяжести последнего месяца. Лишь на третий день она очнулась. Еще через пару дней встала и с тех пор уже не разлучалась со своим Милком, как она назвала сына. И отец с матерью не чаяли души во внуке, и Гргуру полюбился малыш — крепкий, ладный, даже в голосе, когда плакал, отчетливо слышались басовые нотки. Настоящим юнаком станет, когда вырастет.
Однако первые трудности начались, когда пришла пора крестить ребенка. Ни отец, ни мать, получив из небытия не просто дочь, но дочь с внуком, не решались расспрашивать Зорицу о происшедшем: то ли боялись причинить ей боль воспоминаниями, то ли не желали услышать такое, от чего им самим станет муторно. Решили — время придет, сама расскажет. И Гргура просили ни о чем не допытываться у сестры. Попу же было глубоко наплевать на внутреннюю боль человека — он ведь не имел права окрестить ребенка, не зная ничего о его отце. Зорица же упорно молчала, не желая даже святому отцу открыть тайну души своей. Не один перпер и не одного поросенка отнес старый Андрия заупрямившемуся попу, чтобы уломать его и окрестить Милко, дабы не рос он нехристем.