Данте

Данте мог презирать такие клеветы врагов своих, как бранный сонет, в котором один из тогдашних плохих стихотворцев кидает его, за «низкую лесть», в его же собственный Ад, в зловонную «яму льстецов»; [397] но бывали, вероятно, минуты, когда он и самому себе казался немногим лучше «льстеца», «приживальщика», «прихлебателя».

Слишком хорошо знал он цену своим благодетелям, чтобы каждый выкинутый ими кусок не останавливался у него поперек горла, и чтобы не глотал он его с горчайшими слезами стыда.

397

Zingarelli, p. 670.

Стыд заглушив, он руку протянул,Но каждая в нем жилка трепетала.

Низко кланяется, гнет спину, «выпрашивая хлеб свой по крохам», [398] — и вдруг возмущается: «Много есть государей такой ослиной породы, что они приказывают противоположное тому, чего хотят, или хотят, чтобы их без приказаний слушались… Это не люди, а звери». [399] — «О, низкие и презренные, грабящие вдов и сирот, чтобы задавать пиры… носить великолепные одежды и строить дворцы… думаете ли вы, что это щедрость? Нет, это все равно что красть покров с алтаря и, сделав из него скатерть, приглашать к столу гостей… думая, что те ничего о вашем воровстве не знают». [400]

398

Par. VI, 141.

399

Conv. I, 2.

400

Conv. IV, 27.

О, сколько есть таких, что мнят себяВеликими царямиТам, на земле, и будутВаляться здесь, в аду, как свиньи в грязной луже,Презренную оставив память в мире! [401]

«Властвовать над людьми должен тот, кто их всех превосходит умом», — вспоминая эти слова Аристотеля, Данте думает, конечно, о себе. [402]

Кажется, именно в бедности, узнав, по собственному опыту, за что восстают бедные на богатых: «тощий» народ на «жирный», Данте почувствовал, один из первых, грозную возможность того, что мы называем «социальной революцией», «проблемой социального неравенства».

401

Inf. VIII, 49.

402

Mon. I, 3: «Intelectu scilicet vigentes aliis naturaliter principari».

Против человеческой низости было у него страшное оружие — обличительное слово, которым выжигал он на лице ее, как железом, докрасна раскаленным на огне ада, или как брызнутой в лицо серной кислотой, — неизгладимое клеймо. Но оружие это двуострое: оно обращается иногда и на него самого, «Данте, муж, во всем остальном, превосходный, только одним врожденным недостатком был в тягость всем, — сообщает поздний, XVI века, свидетель, передавая более раннее, может быть, от современников Данте идущее, предание или воспоминание. — Часто предавался он яростному гневу до безумия и, не думая о том, сколь великим опасностям подвергают себя оскорбители сильных мира сего, слишком свободным языком своим оскорблял их безмерно». [403]

403

G. Paranti, p. 151 (Foclietta, Clarorum Ligurum elogia, p. 254).

Кажется, сам Данте чувствовал в себе этот «врожденный недостаток» и, в спокойные минуты, боролся с ним:

Я вижу, надо быть мне осторожным,Чтоб, родины возлюбленной лишась,Не потерять и остальных убежищ.Я в людях то узнал, что может датьМоим стихам, для многих, вкус горчайший. [404]

Слишком хорошо знает он, что неосторожная правда, в устах нищего, — для него голодная смерть, или то, что произошло с ним, — если верить тому же позднему, по вероятному свидетельству, — в 1311 году, в Генуе, где слуги вельможи Бранка д'Ориа (Branca d'Oria), оскорбленного стихами Данте, подстерегши его на улице, избили кулаками или палками. [405] Все равно, было это или не было: это могло быть. И Данте знал, что могло, что множество глупцов и негодяев вздохнуло бы с облегчением, узнав, что человек, у которого всегда было наготове каленое железо и серная кислота для их бесстыдных лбов, умер или убит, как собака.

404

Par. XVII, 105.

405

Ср. пр. 41.

Люди довольно легко прощают своим ближним преступления, подлости, даже глупости (их прощают, пожалуй, всего труднее) — под одним условием: будь похож на всех. Но горе тому, кем условие это нарушено и кто ни на кого не похож. Люди заклюют его, как гуси попавшего на птичий двор умирающего лебедя или как петухи — раненого орла. Данте, среди людей, такой заклеванный лебедь или орел. Жалко и страшно видеть, как летят белые, окровавленные перья лебедя под гогочущими клювами гусей; или черные, орлиные, — под петушиными клювами. Данте, живому, люди не могли простить — и все еще не могут простить — бессмертному, того, что он так не похож на них; что он для них такое не страшное и даже не смешное, а только скучное чудовище.

Может быть, он и сам не знал иногда, чудо ли он или чудовище; но бывали и такие минуты, когда он вдруг видел во всех муках изгнания своего, нищеты и позора — чудо Божественного Промысла; и слышал тот же таинственно зовущий голос, который услышит, проходя через огненную реку Чистилища:

Здесь нет иных путей, как через пламя…Между тобой и Беатриче — только этаСтена огня. Войди же в него, не бойся!Вот Уже глаза, ее глаза я вижу!

Может быть, Данте чувствовал, в такие минуты, свою бесконечно растущую в муках силу.

Неколебимым чувствую себяЧетырехгранником, под всемиУдарами судьбы. [406]

Что дает ему эту силу, он и сам еще не знает; но чувствует, что победит ею все.

Восстань и помни, что душа твоя,Во всех бореньях, может победить. [407]

Когда вспоминает он о другом нищем изгнаннике, то думает и о себе:

О, если б мир узнал, с каким великим сердцемВыпрашивал он хлеб свой по крохам,То, славя, больше бы еще его прославил! [408]

406

Par. XVII, 24.

407

Inf. XXIV, 52.

408

Par. VI, 140.

Купит грядущую славу только настоящим позором — это он узнает из беседы в Раю с великим прапрадедом своим, Качьягвидо:

«…Боюсь, что, если будуЯ боязливым другом правды в песнях,То потеряю славу в тех веках,Которым наше времяКазаться будет древним». — ВоссиялПрапрадед мой, как солнце, и в ответСказал мне так: «Чья совесть почернела,Тот режущую силу слов твоихПочувствует; но презирая ложь,Скажи бесстрашно людям все, что знаешь……Твои словаСначала будут горьки, но потомДля многих сделаются хлебом жизни,И песнь твоя, как буря, поколеблетВершины высочайших гор,Что будет славой для тебя немалой». [409]

409

Par. XVII, 127.

Песнь о Трех Дамах, сложенная, вероятно, в первые годы изгнания, лучше всего выражает то, что Данте чувствовал в такие минуты. Жесткую, сухую, геральдическую живопись родословных щитов напоминает эта аллегория. Трудно живому чувству пробиться сквозь нее, но чем труднее, тем живее и трогательнее это чувство, когда оно наконец пробивается.

К богу Любви, живущему в сердце поэта, приходят Три Дамы (и здесь, как везде, всегда, число для Данте святейшее — Три): Умеренность, Щедрость, Праведность. Temperanza, Largezza, Drittura. Может быть, первая — Святая Бедность, Прекрасная Дама, св. Франциску известная; вторая — святая Собственность, ему неизвестная; а третья — неизвестнейшая и прекраснейшая, соединяющая красоту первой и второй в высшей гармонии, — будущая Праведность. «Ждем, по обетованию Его, нового неба и новой земли, где обитает Правда» (II Петр. 3, 13). Или, говоря на языке «Калабрийского аббата Иоахима, одаренного духом пророческим»: [410] святая Щедрость — в Отце, святая Бедность — в Сыне, а третья — Безымянная, людям еще неизвестная, святость — в Духе. Если так, то и это видение Данте относится все к тому же вечному для него вопросу о том, что Евангелие называет так глубоко «Умножением — Разделением хлебов», а мы так плоско — «социальной революцией», «проблемой социального неравенства».

410

Rime 104.

Три Дамы к сердцу моему пришли…Как к дому друга, зная,Что в нем живет Любовь…И на руку одна из них склонила, плача,Лицо свое, как сломанная роза…И жалкую увидев наготуСквозь дыры нищенских одежд, ЛюбовьЕе спросила: «Кто ты, и о чемТак горько плачешь?»«Мы, нищие, бездомные, босые,Пришли к тебе, — ответила она. —Я — самая несчастная их трех;Я — Праведность, сестра твоя родная…»Ответ Любви был вздохами замедлен,Потом, очами, полными надежды,Приветствуя изгнанниц безутешных,Она схватила в руки два копьяИ так сказала: «Подымите лица,Мужайтесь! Вот оружье наше;От ветхости заржавело оно.Умеренность, и Щедрость, и другаяОт нашей крови, — нищенствуя, в миреСкитаются. Но, если это — зло,То пусть о нем рожденные во зле,Под властью рока, люди плачут, —Не мы, чей род — от вечного гранита.Пусть презренны мы ныне и гонимы, —Наступит час, когда, в святом бою,Над миром вновь заблещут эти копья!»И, слушая тех царственных изгнанниц,Как плакали они и утешались,В божественной беседе, я впервыеИзгнание мое благословил.Пусть жалкий суд людей иль сила рокаЦвет белый черным делает для мира, —Пасть с добрыми в бою хвалы достойно. [411]

411

Vulg. Eloqu. I, 17.