Данте

Арнольфо поспешно поблагодарил благожелательно настроенных друзей, а его глаза скользили по толпе зрителей. Наконец он обнаружил ту, кого искал. Арнольфо задумался, стоит ли заговаривать с Лючией на глазах у всех. Правда, ее отец запретил ему являться к ним в дом, но ведь замерзшая Арно — не частная собственность сера Камбио. Не долго думая, Арнольфо, опьяненный победой, раздвинул круг обступивших его друзей и уверенно направился к Лючии и ее родителям. Но старый Камбио оказался верным себе: он схватил дочь за руку и попытался увести ее. Однако она вырвалась и заявила:

— Отец, вы не осмелитесь запретить флорентийской девушке поздравить победителя с победой! — И протянула приятелю руку.

— Браво, браво! — кричали окружавшие их люди, а Камбио да Сесто молча сжимал кулаки и пытался успокоить свою супругу. Арнольфо с гордостью смотрел на заалевшее лицо своей возлюбленной и думал: как же она сегодня хороша!

Он надеялся, что счастье скоро ему улыбнется и в качестве самого драгоценного приза он получит свою Лючию!

В БОРЬБЕ С РОДНЫМ ГОРОДОМ

В своем рабочем кабинете в Ареццо беспокойно расхаживал взад и вперед Угуччоне делла Фаджиола, избранный на целый год подестой города. При виде его вряд ли могла возникнуть мысль о том, что он городской чиновник; его скорее можно было принять за полководца или незаурядного воина, который некогда вселил ужас в целую армию подобно Голиафу, ибо Угуччоне был человеком громадного роста, огромной физической силы и устрашающей внешности. Его смелость и сила казались современникам сверхъестественными, и они с восхищением рассказывали друг другу, что его меч намного тяжелее обычного.

— Господин подеста, к вам прибыли трое мужчин из лагеря флорентийских изгнанников. Они просят принять их.

Глава города спросил угодливо склонившегося перед ним слугу грубым и резким тоном:

— Как зовут их предводителя?

— Граф Алессандро да Ромена, господин подеста!

Мессер Угуччоне погрузился в мрачную задумчивость.

— Черт бы их побрал! — пробормотал он. Но затем, казалось, передумал и властно приказал: — Пусть войдут!

Слуга вышел за дверь и привел троих изгнанников. За кожаным поясом у каждого торчал меч, а в руке каждый держал металлический шлем.

— Позвольте приветствовать вас, высокочтимый господин подеста! — произнес один из вошедших, отвесивший низкий поклон.

— Добро пожаловать, флорентийские мужи! — ответил глава города, но в его словах не чувствовалось доброжелательности. — Вы и есть вожди изгнанных белых?

— Да, господин подеста, я — граф Алессандро да Ромена.

— Вы происходите из древнего гибеллинского рода графов Гвиди?

— Это так, господин подеста!

Сер Алессандро опасался, что Угуччоне сразу же спросит, как получилось, что отпрыск гибеллинов превратился в гвельфа, поэтому быстро добавил:

— Я здесь в качестве представителя двенадцати военных советников, выбранных нами, со мной мессер Данте Алигьери и мессер Донато Альберти.

— Еще раз добро пожаловать, господа! — сказал подеста, на этот раз немного дружелюбнее, протянув каждому руку и пригласив присесть.

— Что же вам угодно?

Слово взял Алессандро да Ромена:

— Нас здесь трое, как вы уже знаете, посланцев белых гвельфов, изгнанных из Флоренции. На нашей совести нет никакой вины в отношении родного города. Французский принц Карл Валуа…

— Я знаю, знаю, — прервал его подеста, — на вас обрушилось несчастье. Кто проиграл, тот не прав, прав только победитель. В политике дела обстоят именно так, и вам нет нужды оправдываться. Сколь же велико число изгнанных?

— Примерно шестьсот человек.

— И все направляются в Ареццо?

— Нет, господин подеста. Часть двинулась в Пизу, другая — в Пистойю, и лишь остаток изгнанных надеется обрести благодаря вашей доброте временное пристанище в Ареццо.

Угуччоне насмешливо засмеялся:

— Как у вас все просто, господа! Да, будь вы одни, на эту тему можно было бы поговорить. Но ведь с вами наемники, чтобы помочь вам вернуться!

— Само собой разумеется. Разве мы не должны стремиться вновь обрести утраченную родину?

— Ну, и вы надеетесь, что мы позволим превратить наш город в военный лагерь? Нет, господа, такого вы действительно не вправе от нас требовать!

Теперь вмешался Данте Алигьери:

— Простите, господин подеста, но я хотел бы кое-что сказать по этому поводу. Наше пребывание здесь, в Ареццо, точнее говоря, в лагере под городом, будет проходить в строгой изоляции, поскольку оно продлится совсем недолго. Необходимость сократить затраты вынуждает нас как можно скорее послать войска на Флоренцию. Поэтому ваши сомнения действительно не имеют под собой никаких оснований.

Мессер Угуччоне покачал головой:

— Вам легко давать обещания, но я старый вояка, меня вы не проведете. Пока войска приобретут необходимую боевую готовность, времени потребуется гораздо больше, чем предполагается вначале. И это обычное явление. А как вы собираетесь полностью изолировать своих наемников от населения нашего города? Нашим мужчинам придется опасаться оскорблений и насилия со стороны иноземных солдат? А наши жены и дочери должны каждый день жить в страхе перед возможным надругательством над ними? Нет, на это мы не пойдем.

Трое просителей угрюмо молчали. Потом граф Алессандро заметил:

— Мы возлагали на вас такие большие надежды, господин подеста. Я никак еще не могу осмыслить, что вы так решительно указываете нам на дверь!

Угуччоне пожал плечами:

— Вас не убедили мои доводы?

Данте посмотрел прямо в глаза великану:

— Возможно, господин подеста, истинные причины вашего отказа скорее политического, нежели военного характера?

Угуччоне стал проявлять раздражение:

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну как же! Ведь ваш зять — мессер Донати из Флоренции. Неудивительно, если бы его политические взгляды стали и вашими.

Великан заметно успокоился: он явно ожидал иного объяснения.

— Вы заблуждаетесь, господа! Какое мне дело до политических пристрастий моего зятя? Но все эти разговоры ни к чему не приведут, я уже сказал вам свое решение и не собираюсь от него отступаться.

Подеста поднялся со своего места, давая понять просителям, что аудиенция окончена. Холодно распрощавшись с ним, они удалились. Когда они покинули дворец подесты, Донато Альберти, с трудом сдерживая ненависть, прошептал: