Данте

— Ее мне только не хватало! — сердито бросил он. — Я уже знаю, что хочет от меня эта бесстыжая женщина, я мигом спроважу ее отсюда, да еще с позором!

Слуга подобострастно ухмыльнулся.

Однако при виде несчастной женщины, с достоинством несущей бремя выпавших на ее долю страданий, грубый, бесчувственный подеста против своей воли неожиданно сделался учтивым.

— В чем вы испытываете нужду, донна Джемма? — спросил он.

— У меня к вам большая просьба, господин подеста! Вот уже более десяти лет, как мой муж находится в изгнании. Если бы я начала сейчас уверять вас, что еще и сегодня считаю его невиновным, это не произвело бы на вас должного впечатления. Я хочу напомнить вам только одно: за минувшее время другие изгнанники уже давно возвратились во Флоренцию, а ведь им предъявлялись более тяжкие обвинения, нежели моему мужу. Поэтому я и пришла просить вас, господин подеста, вернуть мне супруга, а моим бедным детям — отца. Если невозможно иначе, то пусть его помилуют в день Иоанна Крестителя.

Учтивость первого чиновника города как рукой сняло, и он заговорил, все больше наливаясь яростью:

— Вы вообще отдаете себе отчет в том, что требуете от меня, донна Джемма?! Разве вы не знаете, что ваш муж, этот Данте Алигьери, в невиновности которого вы убеждены, на самом деле самый большой преступник и изменник — государственный изменник! — какого когда-либо рождала Флоренция?! Вы, разумеется, удивлены и не желаете мне верить! Но скоро об этом по всему городу будут чирикать воробьи, а на вас и ваших детей уличные мальчишки станут показывать пальцами и кричать вам в лицо: «Муж этой женщины, отец этих детей — самый отъявленный негодяй Флоренции!»

— Несчастный, вы не знаете, что говорите!

— Это я-то не знаю? Прекрасно знаю, в том-то и дело, и докажу вам свою правоту. Из Германии перешагнул через Альпы обедневший граф, который задумал взять приступом Флоренцию. Так ваш муженек, этот предатель, написал ему письмо, призывая графа погубить Флоренцию, эту, как он выразился, «грязную лисицу». Вот видите, вам и возразить нечего. И ваше лицо вдруг стало таким же белым, как свежепобеленная стена. Ступайте, молчите о своем позоре, отправляйтесь с вашими детьми на Арно — туда, где она глубже всего!

— Вы можете говорить все, что вам угодно, — ответила Джемма с убийственным спокойствием, — одно я знаю не хуже Евангелия: что бы ни писал и ни говорил мой Данте, он всегда поступал как честный человек, который заботится только о благе для своей страны и своего народа!

— Не выставляйте себя на посмешище — черного кобеля вы собираетесь отмыть добела!

Так же спокойно, словно вообще пропустила мимо ушей насмешливую реплику подесты, несчастная женщина сказала, охваченная внутренним волнением:

— Данте считает, что явился не какой-то неведомый граф, а законно избранный император, которому Господь повелел восстановить мир и покой. А вы и вместе с вами все городские власти противитесь этой Божественной воле. Поэтому, и только поэтому, Данте призывал императора наказать непокорных.

— Довольно, довольно! — закричал подеста. — Вы и сами заслуживаете того, чтобы вас бросили в Ферли, и, только учитывая, что вы слабая и глупая женщина, я милую вас. Но впредь не показывайтесь мне лучше на глаза!

— Не беспокойтесь, господин подеста, больше я не стану вам докучать.

И донна Джемма гордо покинула роскошный кабинет подесты.

Дома сыновья пристали к ней с вопросами, чего же ей удалось добиться. Она подробно рассказала им о происшедшем разговоре с главой города.

— Вот видите, матушка, — заметил с обидой Якопо, — ведь я предупреждал вас, что ходить к подесте бессмысленно.

— Я тоже в этом не сомневался, — вставил свое слово старший брат Пьетро, — и только потому не стал отговаривать матушку, чтобы впоследствии она не укоряла себя, будто бы не пошла на все ради спасения отца. Что же, я всегда гордился нашим отцом, отныне я горжусь и нашей отважной матерью!

КОНЕЦ СВЕТА

В один из ненастных, туманных дней октября 1312 года в трапезной монастыря Сан Сальви собрались за древним дубовым столом самые видные военачальники императорской армии. Хотя они и пили из серебряных бокалов, подаренных монастырю набожными людьми, огненное тосканское вино, вид у них был мрачный и недовольный. С тех пор как они, полные радужных надежд, покинули родную Германию и оказались в чужой, незнакомой стране, смерть успела вырвать из их рядов немало достойных. Первым погиб при осаде Бреши младший брат императора; его кузен, храбрый епископ Льежский, попал в плен и был заколот в Риме наемником с вражеской стороны; императрица, красивая и добрая, тоже была на том свете, унесенная болезнью… Кого смерть наметила сделать своей следующей жертвой?

Но хуже всего было то, что победная колесница никак не могла двинуться дальше.

— Никак не идет дело, — пожаловался граф Амадей Савойский, — мы торчим под Флоренцией с девятнадцатого сентября. Наши позиции расположены почти у самых пригородов, так что флорентийцы могут слышать звон нашего оружия и ржание наших лошадей. С тех пор мы не продвинулись ни на шаг. Наши солдаты вынуждены питаться кониной, а во Флоренции вдвое больше конников и вчетверо — наемников, чем у нас. Неудивительно, что торгаши проворачивают свои дела безоружными, как в мирные времена, и все городские ворота, за исключением одних, открыты!

В такой форме высказывать свое неудовольствие мог позволить себе не каждый, но граф Савойский приходился родственником императору — оба были женаты на сестрах.

Граф Генрих Фландрский, который, будучи маршалом императорского войска, разделял с ним ответственность за военное положение, не выказал никакой досады по поводу жалобы господина Амадея и только заметил:

— Если бы они по крайней мере сделали вылазку и приняли бой!

— Они не преминули бы сделать это, — ответил энергичный архиепископ и курфюрст Балдуин Трирский, — но у них нет опытного в воинских делах капитана. В этом отношении мы имеем над ними преимущество. Кроме того, я должен сообщить господам, что мы все же причинили некоторый ущерб самым злейшим нашим врагам. Мы опустошили всю местность к востоку от города, забрали весь урожай, сожгли загородные имения флорентийцев.

— Не вижу в этом особого смысла, — пожаловался граф Амадей, — когда их авангард попытался преградить нам путь, мы блокировали его в замке Анцифа — вместо этого нам следовало бы ввести в бой все свои силы и уничтожить противника. Вы знаете, как настойчиво я советовал императору поступить именно так, но нет, он надеется взять столицу Тосканы без сопротивления и велел продвигаться по ночам.

Теперь слово взял обычно очень молчаливый граф Роберт Фландрский, брат маршала:

— Не было бы ошибкой, если бы император незамедлительно двинулся к городским воротам. Убежден, он нашел бы их открытыми и слабо охраняемыми, и Флоренция была бы в наших руках. Но поскольку мы упустили время, горожане ударили в набат и взялись за оружие. Даже епископ стал солдатом, вместе со своими священниками он взял под охрану Амброзианские ворота. Между тем Лукка, Болонья, Прато и прочие гибеллинские города прислали осажденным свою военную помощь, и теперь наш противник обладает большим численным превосходством. Есть от чего прийти в отчаяние!

Маршал предостерег:

— Ради всего святого, только бы наши солдаты не прознали про такие пораженческие настроения!

— Не волнуйтесь, — успокоил архиепископ Трирский, — за пределы этих стен не выйдет ни слова из тех, что были здесь сказаны! Но я хотел бы обратить ваше внимание, господа, что самая большая ошибка императора, моего любимого брата, допущена уже давно. Может быть, вы помните, что в лагере под Бреши он получил письмо флорентийского изгнанника Данте Алигьери, который советовал ему не растрачивать свои силы в долине По, а, взяв топор, уничтожить корень зла — Флоренцию! Совет был хорош, жаль, что Генрих к нему не прислушался!