Давно закончилась осада... (сборник)

Савушка повозился на черепице и спросил наконец:

— Ну и чего там?.. Зачем это ходят смотреть на них?..

— Да я и сам не знаю. Это Фролу хотелось. Пойдем, говорит, подразним их и напугаем, а сперва поглядим… А чего там глядеть? Высоко же, с обрыва-то. Издаля они вточь как мальчишки…

— А напугали их?

— Не успели. Они нас первые заметили. Завизжали сперва, попрыгали в воду. А потом разозлились, видать, повыскакивали и давай в нас камнями! Да разве добросишь! Ну, мы все равно скорей бежать от ихнего визга…

— Глупость одна, — уверенно сказал Савушка.

— То-то и есть, что глупость. Я и сам так думаю…

Так же думал он и следующим летом. Так и сказал, когда Фрол предложил «навестить русалочек».

— Дурь одна, а забавы никакой. Только ноги бить пять верст туда и обратно…

— Дедова прута боишься, — без жалости напомнил прошлое Фрол.

— А вот и не боюсь. Савушка теперь умный, не скажет. А идти неохота, дурная забава…

Ибрагимка и Макарушка были вроде бы не прочь — отчего бы не поразвлечься. У Коли же, уяснившего наконец, о чем речь, начали гореть щеки. Стыд такой… Вспомнилось, как разглядывал атлас в кабинете доктора. Никого тогда рядом не было, да и то не по себе. А сейчас… Но если не пойти, скажут — забоялся…

Они сидели тогда на дворе у Маркелыча, на каменном выступе, что тянулся снаружи сарайчика, где была теперь их «кают-компания». Синяя тень скрывала их от горячего июньского солнца. Расположились в ряд, лишь Фрол — отдельно, на пустом бочонке, перед всеми остальными. Он молчал насмешливо, явно ждал, что скажет «Николя»?

Но Колю опередил Женя (он сидел с краю от всех):

— Я тоже не пойду ни в коем разе.

Фрол изогнул левую бровь.

— А ты почему? Тебя, вроде бы, дома не дерут.

Женя сказал негромко и ясно:

— Разве в том дело? Просто нехорошо… Грех это.

Фрол опустил левую бровь и возвел правую:

— Ох уж! Великий ли грех-то?

— Может и не великий, а все равно… Потом как про такое скажешь на исповеди?

— А ты что? Про все на свете на исповеди признаёшься?

Женя пропустил насмешку мимо. Только удивился слегка:

— А разве можно иначе? Тогда зачем она, исповедь?

Фрол мигнул. Стал серьезным. Согнутым мизинцем потрогал нижнюю губу. Сказал уже без намека на ехидство:

— А я вот тоже думаю: зачем? Отчего это надо перед попом душу открывать? Разве он святой? Бог и без того все про нас знает. У него и надо просить милости, когда виноват. Если захочет — простит…

Коля, нагнувшись, смотрел на Женю мимо Ибрагимки и Макарки. Женя отвечать Фролу не стал, только шевельнул плечом: чего, мол, с тобой спорить. А потом проговорил все же, но будто не для Фрола, а для себя:

— После исповеди на душе легче… — И встретился глазами с Колей. Тот съежил плечи.

На исповеди Коля был последний раз еще в Петербурге. Татьяна Фаддеевна не обременяла племянника религиозным воспитанием. Если он вечером скажет перед сном молитву, а в праздники побывает на церковной службе — того и достаточно. Что же касается исповеди, то — считала она — у мальчика должна созреть для того в душе ясная потребность. По правде говоря, Коля такой потребности пока не ощущал. Ведь в самом деле Бог и без того знает и видит его насквозь — все что есть в нем хорошего и плохого. Зачем же еще кому-то рассказывать про это? Можно просто укрыться с головой одеялом и прошептать: «Боже, отпусти мне грехи, которые я наделал, я постараюсь исправиться и больше не поступать дурно», и тогда появляется надежда на прощение. А если после того прочитаешь еще «Отче наш», чувствуешь себя христианином не меньше остальных.

Однако сейчас Коля был полностью на стороне Жени. Мало того! Он понял наконец, что надо сказать Фролу!

— Я тоже туда не пойду. Потому что это свинство. Они же ничего не ведают, а мы исподтишка. Это… как предательство.

Вопреки ожиданию, Фрол не ощетинился. Опять с задумчивостью потрогал губу и сказал сочувственно:

— Просто вы еще не выросли, вот и не понимаете. Никакого греха тут нет, потому что такая человеческая натура, мужской интерес. Без него ничего бы на свете не было…

— Чего это не было бы? — подозрительно спросил Поперешный Макарка.

— Люди бы не женились, и род человеческий перевелся бы.

— Люди женятся по любви, а не по твоему дурацкому интересу, — с усилием задавив в себе неловкость, сказал Коля.

У Фрола — рыжие искры из глаз:

— А любовь на чем держится, по-твоему?

«Любовь — от Бога», — чуть не ответил Коля. Но смолчал в последний миг. Не от стесненья, а потому что не хотелось отдавать для спора такое вот, сокровенное. Про это можно бы с Женей, один на один, но уж никак не с Тимберсом… Подумаешь, «вы еще не выросли»! А сам-то много ли вырос? «Интерес» у него…

А Фрол опять вдруг утратил насмешливость и сказал примирительно:

— С любовью это ведь как кому по жизни повезет. Хорошо, если как у Маркелыча с Настей. А если как у нашего отца с мамкой, то какая там любовь? Каждый день она его поедом ест. А все равно… Жениться-то всякий обязан, кто мужского сословия, когда достигнет совершенных годов…

— Неужто всякий? — звонко удивился маленький Савушка.

— А то как же. Если, конечно, этот человек не монах и не хлипкого здоровья.

Федюня, который не любил споров, на сей раз вмешался в разговор:

— Павел Степаныч Нахимов не монах был и здоровьем был не обиженный, а про женитьбу не помышлял. И офицерам не советовал. «Надо, — говорил, — о службе думать и о матросах заботу иметь, а не глупыми делами заниматься». Дед про это рассказывал не раз…

— Я тоже слышал про это, — вспомнил Коля.

— Много вы знаете! — с привычным хмыканьем отозвался Фрол. — Это он здесь об одной лишь службе радел, а в Курской губернии у него жена была и детишки, только жил он с ней невенчано. Она сама не хотела, потому что была иудейской веры…

— Что ты такое сочиняешь! — вскинулся Коля и даже кулаки сжал.

— Вовсе не сочиняю. Павел Степаныч и сам был из иудеев по родству-то. Его деда звали Нахум. Оттого и фамилия, только отец Павла Степаныча малость изменил ее. Отца-то сперва звали Самуилом, он был из еврейских кантонистов, служил в полку барабанщиком, а когда крестился, стал Степаном. Служил усердно, офицером сделался, в дворяне вышел. Ну а сын его Павел Степаныч — сами знаете, кем стал… Только жене его да детям от того не легче, раз незаконные. Родня его сразу их погнала из имения, когда погиб…