Декабрист

Фурлейты принесли заранее надпиленные шпаги. По старшинству разрядов осужденных вызывали вперед, каждый должен был стать на колени; палач ломал шпагу над головою, сдирал мундир и бросал его в пылающий костер.

Все это продолжалось час, затем на осужденных надели полосатые халаты и повели обратно в крепость. Уходя, все оглядывались и крестились на виселицу, где должны были погибнуть их товарищи.

Приговор над моряками был исполнен на борту линейного корабля «Князь Владимир», сорванные мундиры брошены в море.

Когда все осужденные на каторгу были уведены по казематам, из церкви вывели пятерых смертников в белых саванах, с черными завязками, опоясанных кожаными поясами, на которых большими буквами было написано: «государственный преступник». Бенкендорф медлил, по-видимому все еще ожидая курьера с помилованием из Царского Села. Однако никого не было. Приговоренные взошли на помост, обнялись и стали на скамейку под петли. Кутузов-Голенищев отпустил какую-то остроту. Чернышев гарцевал вокруг виселиц, разглядывая приговоренных в лорнет, и засмеялся шутке. Бенкендорф, сидя верхом, склонился лицом на гриву. Скамейку вытолкнули, но повисли только двое — Муравьев, Бестужев-Рюмин и Рылеев сорвались и упали на ребро скамейки.

— И этого не умеют сделать, — прохрипел Муравьев-Апостол, ворочаясь в саване.

Разъяренный Чернышев подскакал и крикнул нерасторопным финским [28] палачам:

— Живо, тащите еще веревку, мать вашу!

Через четверть часа сорвавшихся казненных снова повесили. Они провисели до сумерек, когда трупы сняли, тайком перевезли в лодке на Голодаев остров и закопали.

Глава 45 На каторгу

— Эдуард, вызовите мне восточно-сибирского генерал-губернатора Лавинского! — сказал Николай Павлович Адлербергу. Вскоре Александр Степанович Лавинский, рослый господин лет около пятидесяти, с открытым лицом, имевшим слегка встревоженное выражение, стоял навытяжку перед новым императором. Незадолго до этого он был вызван в Санкт-Петербург по сибирским делам. Лавинский являлся внебрачным сыном гофмаршала Станислава Сергеевича Ланского и графини Головиной, и, таким образом, по происхождению принадлежал к высшей придворной знати. Он был назначенцем прежнего государя и мог опасаться за свою должность — поэтому он и был встревожен. Однако разговор коснулся совсем другой темы:

28

Поскольку смертной казни в России официально не было, мастеров виселицы отыскали в Финляндии.

— Александр Степанович, я отправлю в твою губернию на каторгу своих врагов. Ты за них будешь в ответе. Как бы ты посоветовал их там держать, чтобы не было побегов или попыток бунта. Может быть, распылить их по разным рудникам, чтобы не сговорились?

— Никак нет, ваше величество, с рудников всегда бегут. Лучше держать их всех вместе, так будет проще за ними наблюдать!

— Хорошо, я поступлю, как ты советуешь, — это согласуется и с моим мнением. Вверю их тебе и новоназначенному коменданту Нерчинских рудников. Кстати, смотри, чтобы не делать послаблений твоему родственнику, рифмоплету Александру Одоевскому! — погрозил пальцем генерал-губернатору Николай Павлович.

— Никак нет, ваше величество! — слегка побледнел Лавинский. Он как раз об Одоевском-то и подумал.

— Между прочим, — продолжил император, — скажи, какое место на Нерчинских рудниках у вас считается самым гиблым?

— Я много слыхивал про Акатуйский рудник. Это место считается самым нездоровым.

— Отлично, там и начинайте строить новую тюрьму. Я велю Канкрину выделить средства немедля…

Через пару дней император вызвал к себе семидесятилетнего, только что произведенного в генерал-майоры бывалого вояку Станислава Романовича Лепарского, поляка из киевских дворян. Лицо его, не блещущее интеллектом, выражало непоколебимость и преданность. Сорок лет прослужил он в русской кавалерии и с 1800 года командовал Северским Конно-егерским полком Первой Конно-егерской дивизии, шефом которого считался сам Николай Павлович. Эта близость, а также то, что он в свое время, треть века назад, при Екатерине Второй, возил пленных польских конфедератов в Сибирь и никого не упустил, определили выбор императора.

Он выглядел суровым и сказал Лепарскому, бывшему старше его более чем вдвое:

— С этого дня назначаю тебя комендантом Нерчинских рудников, где будут содержаться на каторге мои враги. Дело это важное и ответственное. Смотри, Лепарский, будь осторожен, за малейший беспорядок ты мне строго ответишь, и я не посмотрю на твою сорокалетнюю службу. Я назначил тебе хорошее содержание, которое тебя обеспечит в будущем. Инструкции по обращению с арестантами ты получил. Прощай, с богом!

Помимо того что Лепарский был человек надежный и светский в обращении, у него было еще одно качество, ценное с точки зрения Николая Павловича. Лепарскому довелось проводить экзекуции после подавления бунта в Чугуевском военном поселении. И он не проявил там жалости. В случае чего, расстреляет всех подопечных без сантиментов.

В конце июля месяца двадцать [29] осужденных по первой категории отправили на восток. В каждой коляске сидело двое закованных по рукам и ногам арестантов, жандарм и ямщик. Ехали на перекладных быстро — две ночи не останавливаясь, на третью ночевали. Везли князей Сергея Волконского, Сергея Трубецкого, Евгения Оболенского и Александра Барятинского, везли Василия Давыдова, Артамона Муравьева, Александра Якубовича, Александра Сутгофа, Ивана Якушкина, артиллеристов братьев Борисовых, Андрея и Петра, братьев Крюковых, Александра и Николая, капитана Алексея Тютчева, поручика Петра Громницкого [30] , артиллерийских поручика Якова Андреевича, подпоручиков Александра Пестова и Ивана Горбачевского, прапорщика Владимира Бечасного, флотского лейтенанта Антона Арбузова. Везли небольшими группами.

29

По всем мемуарам и документам указывается, что первая партия составляла восемь человек.

30

Согласно официальным данным, Крюковы, Тютчев и Громницкий осуждены по 2-му разряду.

К концу августа они добрались до города Иркутска, лежащего на излучине быстрой и полноводной Ангары. Из столицы Восточной Сибири ссыльных повезли уже казаки, надежнейшие конвоиры! За Байкалом еще почти неделю пришлось ехать дикими краями, прежде чем в отрогах Нерчинского хребта, на самой китайской границе, они достигли Нерчинских рудников. Рудники эти находились в двухстах семидесяти верстах за самим Нерчинском. Это была главная русская каторга.

…Именно нерчинское серебро было первопричиной русско-китайских приграничных столкновений в конце XVII века, знаменитой двойной осады Албазина, когда горстка русских людей дважды проявила чудеса героизма, ценою жизни отстояв самую восточную крепость Московии. Хотя Албазин по договору был все-таки снесен, среброносные горы остались-таки в русских пределах.

Еще в крутые петровские времена в существовавший на месте старых копей Алгачинский рудник отправляли ссыльных, а восемьдесят пять лет тому назад, на закате правления Анны Иоанновны, в Горном Зерентуе была выстроена уже специальная каторжная тюрьма. С тех пор хозяйство Нерчинского горного округа расширилось и разветвилось: в Кадаинской тюрьме работали еще ссыльные пугачевцы; Нерчинский завод, Акатуй, Благодатский — вот имена тех мест, где со времен Александра Благословенного жили и умирали сотни и тысячи ссыльных злодеев и мучеников. Всего в те времена здесь было двадцать рудников. Этот суровый край населяли жестокосердые люди.

В Нерчинском заводе ссыльные попали в руки начальника рудников Тимофея Степановича Бурнашева. Бурнашев вышел из низов, прошел суровую жизненную школу на Колывано-Воскресенских заводах на Алтае, знал горное производство и на закате екатерининского правления выполнял тайные поручения в Бухаре и Ташкенте. Словом, был он человек твердый и уже несколько лет немилосердно управлял тысячами нерчинских каторжан. И добавление двадцати человек в эту массу ничего не изменяло. Вновь привезенных отправили в Екатерино-Благодатский рудник, расположенный в восьми верстах от завода, близ деревни, со всех сторон окруженной горами. Рудник был открыт здесь около сорока лет тому назад. Это была безрадостная голая местность — леса на десятки верст были вырублены для заводских нужд.

Глава 46 По своей воле

Между тем Ломоносов и его люди поднимались вверх по Оби: где под парусом, где нанимали лошадей, тянувших по берегу «купеческую ладью», как упорно именовали они свое суденышко перед чужими. Благо деньги позволяли им ускорить свое продвижение. Каждый день, чтобы не затекали мышцы, все по очереди брались за весла и гребли по нескольку часов, точно ватага Стеньки Разина, поднимающаяся вверх по Волге. Тогда тишину над рекой нарушали исполняемые слаженым хором дикие и протяжные песни русских матросов, бурлаков и разбойников. От весел руки офицеров загрубели, но зато эта совместная работа спаивала команду Ломоносова воедино.