Декорации

Но уйти со своей должности, впервые в жизни оставить работу за плечами, она смогла бы лишь в том случае, если бы знала, что завтрашний день встретит не одна. И все чаще ей снится тот самый сон, навеянный прошлым и сотканный из лучших моментов, где заслуженная идиллия, делить которую она собиралась с любимым человеком, вот-вот стала бы реальностью… Но вновь, как и почти каждое утро, она возвращается из мечтаний в реальность, которую, по собственному мнению, заслужила.

Казалось бы, центр помощи Саламис дозированно выдает лекарства, разумеется, строго по распоряжению лечащего врача. Дает питание, которое не всегда получается добыть в природе, как и временный ночлег. Но почему-то, вопреки цифрам и статистике, она не чувствует результат. Словно вместо излечения болезни, лишь наклеивается пластырь, причем не самого лучшего качества. Возможно, все это потому, что она помнит число тех, кто уже не способных вернуться к нормальной жизнь. Сбой – так был назван тот момент, когда по неизвестным причинам все вышло из-под контроля. Память об этом рождает то ненависть, то страх, но одно неотвратимо преследует ее уже пять долгих лет, и это – вина.

Инициатива по имплантированию программного чипа, в те годы имела самые лучшие и благородные мотивы, оспорить которые пытались многие, но общественное мнение и здравый смысл победили, из-за чего имя Майи Мироновой, как и ее коллег: Итана Майерса и Бенджамина Хилла, было внесено в список величайших людей современной истории. Данный статус имел актуальность не долго.

Майя уже давно чувствовала и понимала, что вся ее работа превратилась в своего рода рутину. А логический финал она не видит, да и не может видеть, ведь изначально двигателем был, скорее, процесс, желание что-то делать, а не получить мнимый результат. Все больше ее страшило окончание её, так называемой, карьеры, но не из-за каких-то материальных или рабочих лишений, нет: истина крылась в безумном страхе встретить ненавистную пенсию в одиночестве, без человека, по которому она скучала каждый день.

– Сегодня вечером приезжает Соломон Напье, – Майя стояла в зале собраний, на одном уровне перед десятками людей и произносила речь, прервать которую не смел никто, – многие знаю его, как моего заместителя в ЦРТ. Вместе с ним приходит груз, там есть все необходимое для вас и людей вне наших стен. Все списки первой необходимости вы должны были отправить Кристине, если чего-то нет, придется ждать следующего раза. Скажу просто, мы – ученые, врачи, доктора наук и волонтеры, прибывшие из городов, ради гуманитарной помощи тем, кто выбрал иную жизнь. Мы здесь, потому что не знаем, как не быть здесь. Каждый из нас, делает не работу, он делает вклад в нечто большее, не потому что нам сказали или мы должны, а потому, что мы хотим это делать. Я горжусь всеми вами, и тем, что мы построили здесь. Надеюсь, вы цените это не меньше моего и сделаете все, для сохранения и улучшения нашего вклада в жизни тех людей, что пока не могут существовать без внешней помощи. Спасибо вам всем, для меня честь, видеть каждого здесь.

Майя

Идея лагеря Саламис возникла у Майи не просто из-за чувства вины, по сей день съедающего ее изнутри, и никак не из-за желания успокоить совесть подношением тем, кто в далеком или не очень будущем, сможет встать на ее сторону, если она захочет вернутся в большую игру. Все было так просто, как это возможно: здесь она может помогать людям. Никакой политики, никакого бизнеса, никакого противостояния, – просто люди, просто жизнь.

Для Майи, Саламис – не просто работа: это единственное место, где она чувствует себя в безопасности… где она может спрятаться. Но не от кого-то конкретного, хоть, наверняка, есть те, кто все еще считает, что она в неоплатном долгу перед обществом. Бояться таких людей она перестала давно, да и не уверена, боялась ли, ведь она открыто признала свою вину с самого начала – это послужило для Майи большим уроком, ведь она поняла четко и ясно – люди сами создают себе правду…

В то время, когда случился Сбой, общество разваливалось, во всяком случае, близилось к этому, и ради сохранения того, что еще осталось, сначала был введен временный комендантский час, а после пошли поправки в законе о свободе слова. Сохранение порядка было в приоритете и осуществлялось всеми доступными способами. Первыми под раздачу попала пресса, ибо многие из независимых журналистов жаждали крови, подстрекая и до того травмированное общество к решительным мерам. В то же время недовольное население влияло на прессу, создавая замкнутый круг. Тогда, через год после Сбоя, вырвавшись из хаоса рабочей среды, вынуждающей искать причины возникшей поломки созданного чипа, который внедряясь в человеческий мозг и вступал с ним в симбиоз, Майя полностью сменила приоритеты.

Ее стратегия была проста: быть в глазах людей сильной и уверенной, преисполненной решимости не страдать самобичеванием, а стать этаким негласным лидером мнения, человеком действия, игнорируя собственное мироощущение.

Но подобный подход был не только ради жертв и из-за несогласия с политикой ЦРТ, желавшей срезать все углы, идя на любые уступки, даже не замечая, как теряется самое главное – независимость. Все это – защитный механизм, позволяющий ей не впасть в апатию и депрессию, не чувствовать боль и страдания из-за смерти родного отца, который, вперед очереди, был подвергнут чипированию из-за неожиданно резвившейся деменции… Она не успела заметить, как его не стало… несмотря на то, что была с ним рядом долгие недели, пока его пытались спасти лучшие врачи ЦРТ. Но его мозг не выдержал, и было принято решение, ставшее первым надломом для Майи – отключить отца от аппаратов жизнеобеспечения… ее родного отца, примера для подражания, того, на кого она ровнялась… ровняется до сих пор.

Было ли у нее чувство вины перед теми, кто так же терял своих родных и любимых, пока она, используя влияние, окружила отца лучшими специалистами? Нет, не было. Майя знала, что любой на ее месте поступил бы так же, да и все те люди, гневно жаждущие справедливости, занимались тем же самым, что и она – оплакивали любимых и родных.

Тогда и родилась идея Саламиса. К сожалению, она немного опоздала. Министерство обороны уже пустило руки в некогда независимый Центр Развития Технологий, от чего, реализовывать столь дорогой проект, уже не было возможно лишь с одного ее слова. Требовалось разрешение многих вышестоящих представителей власти, не всегда имевших общий с ней взгляд на вещи… особенно теперь, с уничтоженной репутацией и кровью на руках. А значит, для определенного давления, необходимо было заручится поддержкой общественного мнения. Она готова была идти на все, ведь сдерживать ее было нечему, и даже Бенджамин, всегда поддерживающий и никогда не оставлявший ее одну, незаметно отстранился: как выяснилось почти сразу, это было обоюдно. На это еще повлияло и то, что тогда она выпала из жизни на пару лет с момента смерти отца, в которой она так же винила себя, как и ее родные старшие братья, пусть и сдержанным тоном, но дав понять, кто отнял у них последнего родителя… мама умерла за два года до того.

На благотворительном собрании неизвестный ей представитель независимой прессы, рискуя оказаться под надзором власти, застал ее врасплох не вопросами, а ответами на них, ведь стоило прозвучать первому слову, Майя с ужасом увидела, как общество само создает правду, игнорируя все ее доводы и аргументы. Да, тысячи жертв, сотни искалеченных, нет большего повода для скорби… но для Майи, тот день стал откровением. Один человек, неожиданно вставший во главе толпы, дал Майе понять, четко и ясно, раз и навсегда, насколько общество иначе, совсем под другими, порой немыслимыми углами, может воспринимать события. Мнение, излагаемое за всех и каждого, в тот день, когда Майя решила открыто объявить об идее создать Саламис, послужило своего рода принятием людей такими, какие они есть. В каком-то смысле, как поняла она уже потом, это лишь подстегнуло ее, позволив быть человеком дела, не оглядываясь на чувства, совесть и одобрение общества – без лишних слов, уступок и компромиссов – будет так, и только так, как она хочет, ради людей и их будущего. Она знала, что не получит благодарность и уж точно не услышит извинений, и это, как оказалось, не было для нее проблемой, даже наоборот, она боялась прощения.

Работа закипела, ставки возросли, а вышестоящее руководство и многие другие, смотрящие со стороны на реакцию общества и непоколебимость Мироновой Майи, в чьих руках была и власть, и ресурсы, на удивление для нее и многих приближенных, не стали навязывать условия или ультиматумы. Все оказалось просто: Майя была той, на кого они могли свалить все претензии, направить каждую жалобу и закрыть глаза на последствия. Ибо ныне есть она, бескомпромиссно и, чуть ли, не боясь идти по головам, не боясь запачкать руки, взяла на себя роль спасителя. Словно сорвавшийся с цепи воин, Майя была непреклонна, и, в какой-то мере жестока, на пути к созданию лагеря, в котором одни – увидели подачку, другие – шанс исправить ошибки.

Но кое-что, неведомое никому, кроме нее и еще двух людей, мучило ее изнутри уже давно, причем, это скорее напоминало нежелание принимать болезненную действительность, нежели эфемерное предчувствие. На пути ее стремления занять определенный доверительный статус в обществе, коим она хоть и не грезила, но принимала с гордостью, Майя, действуя наперекор многим людям, все пряталась от мысли и чувства, неприятного любому: отстранение от близкого человека. Чем более Майя уходила в глубь Природных земель ставя Саламис выше самого ЦРТ, где она некогда занимала должность Директора по разработкам, тем меньше она контактировала и, не желая признаться себе окончательно, все менее ощущала связь с некогда самым близким для нее человеком. Произошло это слишком естественно.

– Мы тринадцать лет вместе… это долгий срок. И я не жалею ни о чем, ты это знаешь. Но мы храним секреты, нам приходится это делать, я так же, как и ты понимаю это. Я даже согласна с тем, что наша работа последние годы важнее чем мы с тобой, потому что мы такие, и это не последнее из-за чего я полюбила тебя.

Я знаю Итана дольше твоего, он всегда был идеалистом, с кучей нерешенных эмоциональных проблем, тянущихся еще с детства. Для него работа – не просто цель в жизни, это и есть сама жизнь, и то, что произошло, попросту сломало его, мы оба это знает, не смей отрицать очевидного, его уже все списали со счетов. И я могу понять, почему в нем произошли такие перемены, сдвинув приоритеты куда-то в другую сторону, совсем не в ту, которую мы приняли много лет назад. С ним я смирилась, а быть нянькой перестала уже довольно давно. Но вот с чем я не могу смириться, чего я попросту не понимаю, так это твоя поддержка его безумной идеи отдать контроль над…