Делириум

Мы идем дальше. Я готова расплакаться. Все, что я вижу, не имеет ничего общего с тем, что рассказывали нам на уроках истории, — улыбающиеся пилоты бомбардировщиков показывают большой палец; ликующие толпы возле границы, люди счастливы, они в безопасности; дома уничтожаются аккуратно, не остается никаких руин, они просто исчезают, словно запиканные на компьютере. В учебниках истории не упоминалось о том, что в этих домах жили реальные люди. Но теперь, когда мы идем по разбомбленной дороге, я понимаю, что все было совсем не так. Здесь был хаос — грязь, кровь и запах паленой кожи. Здесь были люди: они стояли и ели, разговаривали по телефону, жарили яичницу, пели, стоя под душем. Меня переполняет тоска по всему, что было утеряно, и злость на людей, которые все это уничтожили. Я одна из них или, по крайней мере, была одной из них. Я больше не знаю, кто я и с кем я.

Нет, не совсем так: Алекс. Я знаю, что я с Алексом.

Поднимаясь выше по склону холма, мы проходим мимо аккуратного белого домика. Этот домик каким-то образом умудрился уцелеть во время блицкрига — если бы не сорванные ставни на одном окне, которые висят под неестественным углом и легонько хлопают на ветру, он ничем не отличается от домов в Портленде. Так странно видеть его целым и невредимым посреди всей этой разрухи, он как ягненок, который забрел не на то пастбище.

— А сейчас здесь кто-нибудь живет? — спрашиваю я Алекса.

— Люди иногда останавливаются, когда идет дождь или слишком холодно. Но только странники — это… заразные, которые всегда в пути.

Алекс снова запнулся, перед тем как произнести «заразные», и скривился, как будто проглотил какую-то гадость.

— Мы предпочитаем держаться подальше отсюда. Люди говорят, что бомбардировщики могут вернуться и закончить свою работу. Вообще все это суеверие. Считается, что этот дом приносит несчастье. — Алекс нервно улыбается. — Но здесь все подчищено. Унесли все — кровати, одеяла, одежду. Я тут нашел для себя посуду.

Алекс уже рассказывал мне, что у него есть свое жилище в Дикой местности, но когда я попросила описать его, он отказался, сказал, что я сама должна увидеть. У меня все еще не укладывается в голове, что здесь, в этих бесконечных лесах живут люди, у них нет посуды, нет одеял, нет самых элементарных вещей.

— Сюда.

Алекс тащит меня с дороги к лесу. Вообще-то я рада снова оказаться среди деревьев. Этот единственный уцелевший дом, ржавый грузовик, обгоревшие балки… Это место как шрам на поверхности земли, там я чувствовала себя раздавленной.

Теперь мы идем по протоптанной тропинке. Деревья по-прежнему помечены синей краской, но Алекс, кажется, больше не нуждается в подсказках. Мы идем гуськом в быстром темпе. Деревья здесь растут реже, подлеска почти нет, и идти ничто не мешает. Земля под ногами хорошо утоптана. У меня учащается пульс. Становится ясно — мы у цели.

Алекс оборачивается так неожиданно, что я чуть в него не врезаюсь. Он выключает фонарик, вокруг зарождаются, клубятся и исчезают странные силуэты.

— Закрой глаза, — говорит Алекс, по его интонации понятно, что он улыбается.

— Зачем? Я и так ничего не вижу.

Я буквально слышу, как он закатывает глаза.

— Лина, ну давай же…

— Ладно.

Я зажмуриваюсь, и Алекс берет мои руки в свои. Он ведет меня вперед еще двадцать футов и то и дело бормочет: «Осторожно, камень… немного влево…» А я нервничаю все больше. Наконец мы останавливаемся, Алекс выпускает мои руки.

— Мы пришли, — говорит он, и я слышу, как он взволнован. — Открывай глаза.

Я открываю и лишаюсь дара речи. Я несколько раз открываю и закрываю рот, но, кроме тоненького писка, ничего не выходит.

— Ну как? — Алекс нервно переминается с ноги на ногу. — Что ты думаешь?

— Это… это все настоящее… — с трудом выговариваю я.

— Конечно настоящее, — усмехается Алекс.

— То есть я хотела сказать, это так здорово.

Я делаю несколько шагов вперед. Теперь, когда мы перешли через границу, мне сложно припомнить, какой я представляла себе Дикую местность раньше. Но не такой, это точно. Перед нами длинная широкая поляна, но в некоторых местах деревья начинают отвоевывать свое место, они тянут к небу гибкие ветви, а в центре громадного, усыпанного звездами купола сияет яркая луна. Дикая роза увила погнутый знак с едва различимой надписью «Кемпинг „Крест-виллидж“». На поляне около дюжины трейлеров, есть и более оригинальные жилища: между деревьями натянуты тенты, одеяла и душевые занавески в них служат дверьми; проржавевшие грузовики с установленными за кабиной палатками; старые фургончики с плотно задернутыми шторками на окнах. Повсюду видны черные круги кострищ, и сейчас, хотя уже далеко за полночь, в них еще тлеют угли и к небу поднимаются тонкие ленточки дыма.

— Видишь, — Алекс разводит в стороны руки и улыбается, — они не все уничтожили.

— Ты мне не рассказывал.

Я иду к центру поляны и обхожу круг, выложенный из стволов деревьев, это сооружение может служить гостиной под открытым небом.

— Ты не рассказывал, что здесь так…

Алекс пожимает плечами и подпрыгивает рядом, как счастливый щенок.

— Это надо увидеть собственными глазами, — говорит он и отфутболивает в кострище ком сухой земли. — Похоже, на вечеринку мы опоздали.

Мы идем через поляну, Алекс указывает на «дома» и шепотом, чтобы никого не разбудить, рассказывает о людях, которые в них живут. Какие-то истории я уже слышала, какие-то слышу впервые. Мне сложно сосредоточиться, я слушаю вполуха, но голос Алекса, такой родной и спокойный, дарит ощущение безопасности. И хоть поселение не такое большое, примерно одна восьмая мили в длину, мир для меня вдруг становится шире и глубже, он открывается с новой стороны.

Здесь нет стен. Нигде нет никаких стен. Портленд по сравнению с этим местом — крохотный городок, точка на карте.

Алекс останавливается возле обшарпанного серого трейлера. Стекол в окнах трейлера нет, вместо них натянуты куски цветной ткани.

— А здесь… э-э-э… это мой, — Алекс неловким жестом руки указывает на трейлер.

Кажется, он нервничает впервые за весь вечер. Эта нервозность передается и мне. Я с трудом сдерживаю приступ истерического смеха. Это было бы совсем не к месту.

— Ух ты! Это… это…

Алекс перебивает:

— Снаружи он не такой большой, — он покусывает губу и смотрит в сторону. — Может, ты… зайдешь?

Я уверена, что, если попытаюсь ответить, у меня, кроме писка, опять ничего не выйдет, и поэтому просто киваю. Мы бесчисленное количество раз оставались наедине друг с другом, но сейчас все по-другому. Здесь нет посторонних глаз, чтобы за нами подсматривать; нет голосов, готовых наорать на нас; нет рук, которые стремятся оторвать нас друг от друга… Только мили необозримых просторов вокруг. Это пугает и волнует одновременно. Здесь может случиться все, что угодно. Когда Алекс наклоняется ко мне, чтобы поцеловать, нас словно бы окутывает тяжелый черный бархат, шелест листвы, шорохи под кустами проникают в меня, я растворяюсь в ночи, становлюсь ее частью. Когда Алекс отстраняется, я еще несколько секунд не в состоянии дышать.