Демон против люфтваффе
Шрифт:
«Если и Советский Союз нападёт на Польшу, времени мало. Самое худшее — угодить в плен к своим же. Тогда Лиза с ребёнком превратится в члена семьи изменника Родины».
«Значит, в плен нельзя, и точка, — рассудил Иван. — Ты же обещал по знакомству, чтобы время в преисподней быстро прошло».
«Быстро — не означает приятно. У нас и так лишь тринадцать дней в запасе. Ладно, компаньон, действуем, как представится случай».
8 сентября перед рассветом я вылетел в одиночный разведывательный рейд, нарушая воздушное пространство суверенной пока Польши. Должен был разнюхать обстановку вокруг Гродно, но проложил курс южнее и намного западнее, на Торунь. Можно сказать,
И так, я сбежал из ВВС РККА, угнав боевой самолёт. Строго говоря, мы оба приняли это решение. Но незачем себя обманывать. Ваня не в состоянии противиться моей воле. Замечательно, что он первым предложил лететь в Польшу, тем самым сохранил дружественный микроклимат под нашей лобной костью. Не могу точно сказать, провоцировал ли я его нарочно размышлениями вслух плюнуть на миссию и провалиться в преисподнюю или в самом деле настолько отчаялся. Уверен, что поскулил бы и сам продолжил борьбу, отправив душу комсомольца в загробный мир либо заставив его сжаться в комок и не возбухать годами. В общем — что ни делается, всё к лучшему.
Я ожидал что угодно — ареста местной госбезопасностью, не помню, как она называется у поляков, конфискации самолёта, выдачи в СССР. Вышло по другому.
Истребитель непривычной модели не вызвал огня ПВО. Причина выяснилась, когда зарулил к стоянке, где под маскировочной сеткой ровным рядком выстроились… три «Чайки»! Несмотря на последовательное нагнетание ненависти к полякам, красные командиры не удосужились спустить в авиационные полки силуэты польских самолётов. Поэтому моноплан PZL-11c я бы в воздухе принял издалека за И-15 — уж очень изгиб крыла похож. Наверно, оттого мой И-153 не взбудоражил местных.
К сожалению, гораздо больше таких же PZL валяется безо всякой маскировки — явно повреждённые при посадке или во время бомбёжки. Кроме истребителей, видны одномоторные бомбардировщики и двухмоторные, отдалённо похожие на наш СБ. И они тоже — в руинах…
Поляки встретили меня как родного. Все взаимные обиды, панская спесь по отношению к восточному быдлу, воспоминания о бестолковых конниках Тухачевского у Варшавы — начисто забыты. Красная Армия вступилась за Польшу! Германцам — каюк!
— Поручик Скальский, — представился молодой авиатор в лётном снаряжении. — Витам пана пилота в четвёртом истребительном полку. Когда можно ждать остатних?
— Капитан Анджей Ковальский, 39 истребительный авиационный полк ВВС РККА. Пшепрашам, пан поручик. Я — один, и больше никакой помоци из Союза не будет. Как, быть может, и от Англии.
— Цо пан мувит? — послышались возмущённые голоса. Войско польское, в принципе не способное победить в одиночку Вермахт и Люфтваффе, имеет одну лишь задачу — задержать агрессора как можно дольше и выстоять до помощи союзников. Самолётов и лётчиков мало, основная часть потеряна в первые дни блицкрига. А я только что сказал — на подмогу надежды нет.
Наземные бойцы, техники и аэродромное обслуживание в смешных шапках «рогатывках» с вышитым белым орлом, тревожно залопотали. Не желая превращать обсуждение неприятной новости в митинг, офицер увлёк меня к зданию, где явно расположилось что-то командное — начальство части или управление полётами.
— Вы — поляк, офицер Армии Червоной?
— Так. Родители из Познани, увезли меня в конце 1913 года, я был ребёнком. Потом началась война, остались в России, — я немного прибавил возраста к биографии Бутакова. — Но и там мувили по — польску, не сгубили корней. Тераз любая газета в Союзе пишет о страшных польских злодиях, а о нацистах — як о наилепших пшиятелях.
Я одважил лететь в Торунь до битвы з немцами.Не говорил по — польски с той самой поездки через Варшаву в Париж, поэтому моя речь похожа на дурно приготовленный винегрет. Но Скальский прекрасно понял гремучую смесь польских, белорусских и русских слов. Скоро у меня в голове перещёлкнуло какое-то реле. Теперь способен общаться с аборигенами, не слишком позорясь.
К чести поручика, он, летавший над северным фронтом, прекрасно понимал обречённость и не строил иллюзий. Спросил меня о боевом опыте и присвистнул, увидев газетную вырезку с бурыми пятнышками.
Старшим на аэродроме числился капитан Матецкий. Увидев седую голову пожилого ляха, беспокойно заворочался Иван. Молодёжь на лётном поле никак не имеет отношения к последней войне, но ветеран армии Пилсудского — точно современник белопольских бесчинств, любимой темы политработников.
«Уймись. Разве всё, услышанное тобой на политинформациях о Европе совпало с увиденным? Большая часть на поверку оказалась враньём. Так же и двадцатом году — обе стороны были хороши».
Матецкий и Скальский рассказали о положении в Торуни. Весьма тяжёлом, если честно признаться. В исправности пребывают лишь три истребителя и два разведчика из авиаотряда со смешным названием «Пизцза». Основная матчасть потеряна во время бомбёжек и первых вылетов. Поручик уничтожил четыре немецких самолёта: бомбардировщики, а также старые знакомые по Испании «Хейнкели-51», использующиеся в Люфтваффе как штурмовики. Против «Мессершмиттов» польские PZL-11c бессильны.
— В Испании мы били их на И-15, — уловив неприятную тень в глазах авиаторов, я тут же поправился. — Не хвастаюсь, панове. Если вы совершаете боевые вылеты каждый день, опустили на землю четверых нацистов, то самая главная деталь истребителя — лётчик — у вас в порядке. Имея запас высоты и маневрируя, можно и «Мессер» подбить. Конечно, это нелегко. Я расскажу, а лучше покажу примером.
Сегодня погода испортилась, поэтому решили перенести вылет на утро. Меня и единственную русскую «Чайку» Матецкий сказал не оформлять — в царившем бардаке оно никому не нужно. Я попросил закрасить звёзды и нанести опознавательные шашечки польских ВВС. Будем считать, у меня тоже PZL, только с нижним крылом.
«Зато из польского моноплана обзор лучше. Нижнее крыло не мешает. Отличный разведчик», — весомо заявил Иван.
«Наразведывать он может, вопросов нет. Но передать разведданные не получится — рации нет. От истребителей уйти потолок и скорость не позволяют. Это не самолёт, а реликт, коллега».
Обедал с поляками. Скальский попросил паненок из столовой предоставить новому лётчику покои гостинны.
Плотная породистая дама, о таких говорят в Союзе — «из бывших», задумалась на секунду и отсоветовала селить меня в офицерской казарме. Кто ж там досмотрит за паном капитаном?
— Пани Ванда!
— Цо, пани Гражина?
— Возьми пана капитана до себе. Фляками по — домашнему угости.
Такое гостеприимство — самое искреннее. Как в бедных испанских домах. Трогательно, когда делятся не обильным, а последним. Торунь, говорят, уже начала испытывать трудности с едой и элементарными необходимыми вещами. Война!
Вечером отправился с Вандой. Мы болтали за жизнь. Её муж, подхорунжий, где-то под Краковом, там особенно горячо. Почта не действует толком, если и писал — кто знает, когда придёт весть. Остатки авиационной части покидают Торунь, их переводят под Варшаву. Уедут последние военные — не будет работы. Заявятся немцы, снова оккупация, как в Мировую. Цо то бендже?