День ананаса
Шрифт:
и любовь как отрава…
Сердце напоено ею,
и снадобья нету,
я отправляюсь паломником
в новое лето –
полное ягод, надежд,
и исхожих тропинок, –
может, и встречу тебя
средь летающих спинок:
бабочек или жуков,
или божьих коровок –
взгляд твой родной
и единый для всех полукровок…
разговор
Только слушать деревьев
святой разговор,
то тревожный и шумный,
то тихий, чуть слышный,
и
таинственный спор:
кто моложе, кто старше,
кто красивей, кто выше?
Нет, об этом не спорят они,
а, лишь ветру послушны,
сгибаются низко
и, качаясь, как волны,
касаются лиц
обнажённых, обветренных,
кем-то срубленных близких.
Или солнцу поют неизменно хвалу,
иль, волнуясь, следят
за движением лунным?
Их шершавы тела,
их иссушена грудь,
но стоят и хранят
этот мир от безумья.
опять сирень
опять сирень, опять голубизна,
кузнечики стрекочут поневоле,
и мы с тобой опять на этом поле,
где раковина неба так полна;
где жёлтых одуванчиков ковёр
нас приютил, как бедных менестрелей,
но лучших я не видела постелей,
и ангелов неразличимый хор;
где тронешь ветку – яблоневый цвет
падёт тебе под ноги так легко,
и лебедя крыло, как молоко,
вдруг потечёт вослед тебе, вослед…
белым-бело, всё падает, кружась,
и кажется, в снегу жасмина куст,
подумаешь: «пусть это длится, пусть»,
за эту строчку мысленно держась.
всё отцвело, упало в никуда,
сиреневым туманом охватило,
и ель свечу выносит терпеливо,
и кажется, поспела лебеда…
Скоро сирень отцветёт,
яблоневый цвет
померкнет и облетит…
выйдет жаркое солнце
и пожрёт всю солому –
оставит только маленькое зёрнышко
моей души:
куколку,
заблудившуюся в лесу…
бессонница
На небе звонница
стоит одна,
на что, бессонница,
ты мне дана?
Ходить, как водится,
обычной странницей –
везде без подданства,
куда понравится.
Босой без обуви
по небу паперти,
на белом облаке
в провалы памяти,
по узелкам,
что вдруг развяжутся,
а сны привидятся,
да не расскажутся…
одинокие думы: хокку
опять ты заскучал
в печи огонь почти что догорает
подкинуть дров смотреть и ждать
когда сгорят дотла
когда трещать устанут
когда сверчок свою затянет песнь
снежный куст
или белые розы
что ты смотришь
я в толк не возьму
вот
осыплется они узнаем
кот крадётся
за тенью моей
он охотник
а я убегаю
плохо если нету мышей
пусто
радуешься что родился
плачешь что умер
снова радуешься
что воскрес
твой бог
твой сын
твоя плоть
кому больнее
человеку
собаке
кто более одинок
загляни в глаза
и узнаешь
как далеки
Что делать с белизной бычка,
котёнка
и этой лапкой,
что всегда тебе открыта?
с глазами,
что к тебе обращены:
«что будет?»,
«почему ушла?»,
с готовностью играть,
просить прощенья;
с незнанием,
кто прав, кто виноват,
без богословья,
вся одно движенье –
дитя во всём,
без злобы или мщения:
щенок, бычок, котёнок –
безуспешно
пытаюсь эту тайну разгадать…
Игра и сон,
отсутствие притворства
и детское доверие во всём –
тебе, как существу иного рода, –
но как мы далеки,
как не готовы…
соседи
Прибежала крыса,
попросила хлеба,
дал я ей, несчастной,
корку да мякишь.
У нее крысята, малые ребята,
целый день голодные,
как ни поглядишь.
Прибежала мышка,
попросила сыра,
я кусок отрезал:
ешь и деткам дай!
Хвостиком махнула:
помогаешь сирым,
и убегла в норку:
– Детки, налетай!
А за мышкой ёжик,
и скорее к блюдцу
с малой-малой трещинкой,
с розой посреди,
молоко он выхлебал,
фыркнул на прощание,
уходя, как водится,
лапкой наследил.
И теперь сижу я
в комнате обеденной:
кто ещё попросит
хлеба да воды?
Повезло мне, братцы,
с бедными соседями,
а без них мне холодно,
я совсем один…
стихи, написанные кошкой М-Уси
одинока как луна в ночи,
свет фонаря слишком ярок
для моих игр,
и жертва ещё не пришла…
река сулинь катит свои воды слева направо,
неся с собой обломки деревьев,
веток и красное сари.
никак не войду в этот поток,
чтобы плыть наравне с другими, –
кошка, не боящаяся воды…
по небу плывёт большой белый кот –
дружище, дай лапу,
и я хочу полетать там,
где не бывает машин, собак