День пламенеет

Ибо из всех прелестей его новой жизни Диди была для него самой дорогой. Как он не раз ей объяснял, всю жизнь он боялся любви, чтобы в конце концов убедиться, что это — величайшее благо в мире. Они не только прекрасно подходили друг к другу, но, поселившись на ранчо, выбрали благодатную почву, на которой могла процветать их любовь. Несмотря на свои книги и музыку, она любила здоровую и простую жизнь, а Пламенный всеми фибрами своего существа тянулся к природе.

Никогда не переставали восхищать Пламенного ловкие руки Диди — руки, которые он впервые заметил, когда они записывали стенографические знаки и стучали на машинке; руки, умевшие справляться с таким великолепным животным, как Боб, и легко летавшие по клавишам рояля, руки, безукоризненно исполнявшие все домашние работы, — два чудесных близнеца, ласкавших и пробегавших пальцами по его волосам. Но Пламенный не был слепо влюблен в жену. Он жил своей мужской жизнью, так же, как она жила своей жизнью женщины. У них было правильное разделение труда, выполняемого каждым. Но все было переплетено и спаяно обоюдным интересом и вниманием. Он так же сильно интересовался ее стряпней и музыкой, как она его работами на огороде. И он, решительно отказывавшийся умирать от переутомления, следил за тем, чтобы и она избегала такой серьезной опасности.

Ввиду этого, использовав свое мужское право решающего голоса и продиктовав свою мужскую волю, он запретил ей переобременять себя работой, связанной с приемом гостей. А гости к ним приезжали главным образом летом. Большею частью это были ее друзья из города; они размещались в палатках, которые с собой привозили, и, как истые бродяги, сами же готовили себе еду. Пожалуй, только в Калифорнии, где каждый знаком с лагерной жизнью, возможна была такая программа. Но Пламенный упорно стремился к тому, чтобы его жена не превращалась в кухарку и горничную, не имея возможности держать прислугу. С другой стороны, они часто устраивали ужины в их большой жилой комнате, причем Пламенный распределял работу между всеми и следил за ее выполнением. Для тех, кто останавливался только на одну ночь, делалось исключение. Так же точно особое положение занял и ее брат. Он вернулся из Германии и снова мог ездить верхом. Во время каникул он был третьим членом семьи, и ему была поручена растопка печи, обметание пыли и мытье посуды.

Пламенный всеми силами старался облегчить работу Диди, а ее брат посоветовал ему использовать гидравлическую силу [21] , растрачиваемую зря. Пламенному пришлось объездить несколько лишних лошадей, чтобы заплатить за материалы, а ее брат посвятил три недели каникул, помогая ему, и вместе они установили колесо Пельтона. Пламенный использовал гидравлическую силу для пилки дров, для работы токарного станка, точильного камня и для маслобойки; но подлинным триумфом был для него момент, когда он обнял Диди за талию и повел смотреть машину для стирки белья, приводимую в движение колесом Пельтона; она работала и в самом деле стирала белье.

21

Гидравлическая сила — сила воды.

Диди и Фергюсон, долго и терпеливо потрудившись, все же приобщили Пламенного к красотам поэзии; с тех пор часто можно было видеть, как он, развалясь в седле, спускался по горной тропинке через густой лес и громко распевал «Томлинсона» Киплинга или точил свой топор на вращающемся точильном камне и пел «Песню Меча» Гэнлея. Но из него так и не вышло любителя книг, какими были его учителя. Кроме «Фра Липпо Липпи» и «Калибан и Сетебос», он ничего не находил в Броунинге, а Джордж Мередит вечно приводил его в отчаяние. Зато, по своей инициативе, он обзавелся скрипкой и практиковался так прилежно, что впоследствии он и Диди провели немало счастливых часов, играя вместе по вечерам.

Итак, дела шли хорошо у этой дружной пары. Время никогда не тянулось медленно. Для них всегда были новы чудесные утренние часы и тихие, прохладные сумерки в конце дня. Глубже, чем сам сознавал, он понял относительность и условность всего на свете. В этой новой игре, какую он вел, он находил всю ту напряженность азарта и борьбы, какую видел прежде в безумной игре, когда своими яростными ударами сотрясал полконтинента. Ему казалось не меньшим достижением объездить дикого жеребца, рискуя собственной жизнью, и принудить его служить человеку. И этот новый стол, за которым он вел игру, совсем не походил на прежний. Здесь не было ни лжи, ни шулерства, ни лицемерия. Та, другая игра вела к падению и смерти, а эта — новая — к честной и здоровой жизни. Он вместе с Диди с наслаждением следил из домика фермы, расположенной над каньоном, за сменой дней и времен года; ездил верхом в морозное утро или под палящим летним солнцем; укрывался в большой комнате, где пылали дрова в камине, сложенном его руками, когда снаружи весь мир содрогался в бурной схватке с юго-восточным ветром.

Только один раз Диди его спросила, раскаивался ли он когда-нибудь, а в ответ он сжал ее в своих объятиях и закрыл ей рот поцелуем. Через минуту его ответ облекся в слова:

— Слушай, малютка, даже если ты стоила тридцать миллионов, ты — самая дешевая и самая необходимая вещь, какую я когда-либо в жизни себе позволил. — А потом он прибавил: — Да, об одном я жалею, и жалею здорово. Мне бы хотелось еще раз заново завоевать тебя. Мне бы хотелось пробираться по Пиедмонтским холмам, разыскивая тебя, в первый раз войти в твою комнату в Беркли. О чем говорить! Мне ужасно жаль, что я не могу обнять тебя снова, как в тот раз, когда ты опустила голову на мою грудь и плакала под дождем и ветром.

Глава XXVII

Как-то, в начале апреля, Диди сидела в покойном кресле на веранде и шила крохотные платьица, а Пламенный читал ей вслух. Было после полудня, и яркое солнце заливало обновленную зелень. По оросительным каналам на огороде бежали ручейки, и Пламенный то и дело прерывал чтение, вставал и регулировал течение воды. А не то, поддразнивая, он рассматривал маленькие платья, над которыми работала Диди, а она сияла от счастья, хотя по временам, когда его нежное подшучивание становилось слишком настойчивым, краснела, смущалась или принимала обиженный вид.

С веранды, где они сидели, открывался широкий вид. Перед ними, как изогнутый клинок турецкой сабли, расстилалась Лунная долина, усеянная фермами с пастбищами, полями и виноградниками. Дальше высился холмистый склон долины, — каждую ее складку и морщину хорошо знали Диди и Пламенный, — а там, куда ударяли отвесные лучи солнца, пылало, как драгоценный камень, белое жерло заброшенного рудника. На переднем плане, за оградой подле житницы, стояла Мэб, трогательно ухаживая за своим весенним жеребенком, который, покачиваясь на слабых ногах, топтался около нее. Воздух был напоен жарой; день стоял горячий и ленивый. С поросшего кустарником склона холма за домом доносилось посвистывание перепелок, созывавших своих птенцов. Слышалось нежное воркование голубей, а из зеленых глубин большого каньона тянулась рыдающая нота одинокого голубя. Один раз среди копошившихся кур поднялась тревога, и все они бросились под прикрытие, когда ястреб, паривший высоко в синеве, отбросил тень на землю.

Быть может, это и пробудило старые охотничьи воспоминания в Волке. Как бы то ни было, но Диди и Пламенный обратили внимание на какое-то волнение за оградой и увидели картину, заставившую вспомнить жуткую трагедию тех дней, когда мир был молод. С бархатными лапами, стремительный и молчаливый, как призрак, скользя и припадая к земле, волкодав, который был, в сущности, просто прирученным волком, подкрадывался к лакомому кусочку — молодой жизни, так недавно произведенной на свет Мэб. А в кобыле тоже пробудились ее древние инстинкты, и она кружилась между жеребенком и этим волкодавом, которого боялись все ее предки. Один раз она повернулась и попробовала лягнуть его, но чаще старалась ударить его передними копытами либо кидалась на него, прижав уши, с открытой пастью, стараясь схватить зубами его за спину. А волкодав, тоже с прижатыми ушами, припадая к земле, мягко увертывался и подступал к жеребенку с другой стороны, снова вызывая тревогу кобылы. Тогда Пламенный, побуждаемый беспокойством Диди, тихо, но угрожающе крикнул; волк, осев и съежившись всем телом в знак своей верности человеку, скрылся за житницей.

Несколько минут спустя Пламенный, оторвавшись от чтения, чтобы переменить направление воды в оросительных каналах, увидел, что вода перестала течь. Он взял на плечо кирку и лопату, достал из мастерской молоток и коловорот и вернулся на веранду к Диди.

— Мне придется пойти вниз и откопать трубу, — сказал он ей. — Это — оползень, который угрожал всю зиму. Наверняка он сейчас спустился… Не читай дальше без меня, — предупредил он; затем обошел вокруг дома и стал спускаться по тропинке, ведущей вниз по склону каньона.

На полпути он наткнулся на оползень. Дело оказалось пустячным — всего несколько тонн земли и раскрошившейся скалы, — но, упав с высоты пятидесяти футов, земля ударила по водопроводной трубе с достаточной силой, чтобы разбить ее как раз у стыка. Прежде чем приступить к работе, он поднял глаза, чтобы проследить путь обвала, а у него был глаз опытного рудокопа. И то, что он увидел, сразу заставило его глаза расшириться и на секунду впиться в одну точку.

— Так! — воскликнул он. — Ну, посмотрим.