День револьвера
Шрифт:
Затем крышка открылась.
— Черт-черт-черт-черт…
Я даже не сразу понял, что бормочу — не забывая при этом истово креститься. Господи-Исусе-черт-черт-черт…
Мне было семь лет, когда старый Хью Бергман сгорел в своей хибаре. Он построил её на отшибе и жил в ней один, деля свое время между браконьерством и самогоноварением. В ту ночь он, как говорили в толпе, тоже наверняка был мертвецки пьян — и отошел в мир иной, так и не протрезвев. Ну а я еще долго просыпался в холодном поту, в очередной раз увидев во сне зловещий черный костяк с
Теперь у меня появился еще один персонаж ночных кошмаров.
— Невероятно, — прошептала Лисса. — Как оно еще может стонать… ведь легкие должны быть сожжены напрочь.
— Сдается мне, это все-таки она. — Гоблин, вывернув голову почти к плечу, разглядывал скорчившееся в сундуке тело. — А насчет стонать… подруга, ты лучше скажи, как она вообще жива? Кровососы, канешна, ребята на редкость упорные, когда речь заходит про помирательство, но с пламенем не дружат совершенно.
— А с чего ты взял, что это… что она — вампир?
— Да ты на клыки посмотри!
Я сделал большую глупость — посмотрел. Толстяк был прав, клыки были — безгубый рот позволял вдоволь налюбоваться ими всем желающим. Лучше бы я в этот раз поверил гоблу на слово… ох…
— Обычный вампир не вынес бы и десятой доли этого, — холодно сказала китаянка. — Человек продержался бы дольше… но не настолько.
— Может, оборотень? — предположил я.
— Я бы почувствовала. И потом…
— Она шевелится! — Не думал, что гоблины умеют визжать, но сейчас Толстяк именно взвизгнул — и, отскочив от сундука, шлепнулся на задницу. — Ну, что уставились! Пристрелите её скорее!
Я уже почти дожал спуск — но, как ни странно, именно истерический крик гоблина заставил меня убрать палец за скобу.
— Нет.
— Эй-парень, да ты спятил! А если она прыгнет…
— Зеленый, уймись! — рявкнул я. — Она и шевелится-то едва-едва.
— Возможно, — тихо сказала Лисса, — это и в самом деле лучший выход для всех. В том числе и для неё.
— Знаю, — так же шепотом ответил я. — Но… черт возьми, она сумела как-то дождаться нас. И просто вот… взять и выстрелить… это несправедливо.
На самом деле спроси меня кто сейчас — и я не смог бы внятно сказать, что именно так задело меня. В конце концов, это был всего лишь вампир, пусть даже и носивший когда-то крест. Просто еще один кровосос. Так ли важно, есть у него церковная лицензия или нет? Дьявольский волк не в силах стать настоящей божьей овечкой, рано или поздно естество возьмет верх и тогда… Выбор невелик: либо церковные печати выполнят свое предназначение, либо на волю вырвется еще один монстр, жаждущий сполна расплатиться за годы воздержания.
Я снова начал поднимать револьвер — и снова опустил его.
А может, все дело было в том парне, Мэлоуне? Там, в салуне Хавчика, я не сделал ничего — просто сидел и смотрел. Нет — еще и радовался, что шериф прошел мимо. Это ведь так естественно — радоваться, что на виселицу тащат не тебя, а кого-то другого. Не родня, не даже друг… он был для меня никем. И не спросят меня в этот раз: Кейн, где же брат твой?
Нет, дело все же не в Мэлоуне. Он уже стал прошлым, горстью разлетевшегося по ветру праха. А я — я жив. Потому что тогда — молчал, и теперь то
молчание нашептывает из-за плеча: за тобой должок, эй-парень!— Справедливость?! — Китаянка дернула ухом. — Вспомни, что я тебе говорила минуту назад. Никакой справедливости нет, есть только шутки судьбы — а это жестокий бог.
— Наверное, так и есть…
— И мы действительно ничем не можем ей помочь.
— Ну разве что ты захочешь сам попробовать сдохнуть вместо неё, — подал голос Толстяк. — Ыгы. Канешна, за последние пару дней ты малость усох, но если тебя потом нести, шесть-семь пинт крови нацедить можно. А если прикопать прямо тут, можно и все десять.
— Хорошо у тебя глаз намётан, зеленый… — пробормотал я, чувствуя, как поминаемая жидкость заставляет кончики ушей предательски краснеть.
— Ну так у вас, людей, кожа-то тьфу, тоньше бумаги, — пустился в объяснения гоблин. — Бывало, пальцем ткнешь, и как хлестнет… замаешься потом отстирывать.
Глупо, но у меня задрожали колени — словно я уже потерял те самые шесть-семь пинт крови. К счастью, в паре футов от меня валялся какой-то бочонок, судя по чистым бокам, выброшенный из повозки еще до пожара. Кое-как перетягивая ноги, я все же доплелся до него, поставил стоймя и сел, пытаясь унять эту идиотскую, неизвестно зачем и откуда взявшуюся дрожь. Во рту было сухо и горько, а на душе — просто погано.
— Он прав, Кейн. — Китаянка как-то неловко двинула рукой, словно хотела коснуться моего плеча, но в последний миг не решилась. — Даже умей она восстанавливаться на уровне высших вампиров… ей нужно много крови, больше чем в нас троих… четверых, считая мула. Увы, компаньон, — это была всего лишь очередная шутка судьбы.
— Знаю, — кивнул я. — Но… понимаешь, Лисса, иногда так хочется, чтобы случилось чудо.
— Понимаю.
Лисса все-таки положила руку мне на плечо. Сжала пальцы — не сильно, а просто… и, отпустив, пошла к повозкам. Пройдя с десяток футов, она остановилась, глянула на меня — я как раз поднял голову и заметил, как глаза моей компаньонки вспыхнули ярко-алым отблеском.
— Чудо?!
Я и моргнуть не успел, как она подскочила ко мне и, схватив за шиворот, дернула вверх, словно нашкодившего котенка.
— Ты хочешь чуда?! Сотвори его!
Когда твой компаньон посреди Запретных Земель лишается рассудка — это плохо. Особенно, когда этот компаньон оборотень, который запросто может порвать своего невезучего напарника на очень мелкие тряпочки.
— Ну, давай же. — Лисса нетерпеливо встряхнула меня, и я с тоскливым отчаяньем подумал, что спасти меня действительно может лишь чудо.
А затем посмотрел вниз, на предмет, послуживший мне стулом.
Это был небольшой, галлонов на десять бочонок. Надпись на крышке была длинная и вдобавок на каком-то французском. Но два слова все же были мне знакомы: Cru Rouge, в переводе на человеческий, красное вино.
И тут до меня дошло.
— Ты… ты… ты хочешь, чтобы я превратил это вино в Кровь Христову?!
— Именно!
— Ты точно сошла с ума! — заключил я. — Таинство святого причастия, это… это… и потом, я ж ни разу не священник! Я и на праведника-то не тяну!