Дерьмо
Шрифт:
Мужик быстро синеет, а стоящая рядом женщина истошно орет:
– КОЛИН! КОЛИН! ПОЖАЛУЙСТА! ПОМОГИТЕ! ПОЖАЛУЙСТА!
Плюхаюсь на колени возле распростертой фигуры.
– Что случилось?
– кричу ей. Парень, похоже, не дышит. К тому же он еще и обоссался - на брюках медленно расплывается черное пятно.
– Сердце... это, должно быть, сердце... у него больное сердце... о, Колин... ооо, нет... КОЛИН, НЕТ! О ГОСПОДИ, НЕТ!
Опускаю его голову на землю и начинаю делать искусственное дыхание рот-в-рот. Ну же, давай... дыши...
Я чувствую, как жизнь уходит из
– Что?
– Сделайте что-нибудь... пожалуйста...
– выдавливает она.
– Ну же, приятель, - кричу я мужику, - ты не можешь вот так взять и помереть...
– Поворачиваюсь к глазеющей на нас толпе.
– Вызовите «скорую помощь»! И УБЕРИТЕСЬ НА ХУЙ С ДОРОГИ!
Нажимаю ему на грудь, колочу по этой чертовой груди, но он не реагирует, и во мне нарастает злоба. Щупаю запястье. Пульса нет.
ЖИВИ
ЖИВИ
ЖИВИ
– Ты должен жить, - тихо говорю я. Глаза у него уже закатились.
Прямо над ухом кричит женщина:
– КОЛИН... О БОЖЕ, НЕТ...
Не знаю, сколько проходит времени. Я сижу рядом с этой бесформенной вещью, лежащей в зловонии собственных экскрементов, и держу в своей руке руку женщины. Слышу вой сирены. Чувствую чью-то руку на своем плече.
– Все в порядке, приятель. Ты сделал все, что мог. Его уже не вернешь.
Поднимаю голову и вижу парня с торчащими из носа рыжими волосками. На нем блестящий зеленый плащ.
С ним возятся санитары. Внезапно женщина обнимает меня. Ее приятный сладковатый аромат уже смешался со зловонием мертвеца.
– Почему... он был хорошим человеком... он был хорошим человеком... почему?
Поначалу мне не по себе от ее навязчивой, неуклюжей близости, но потом наши тела сами собой приспосабливаются друг к другу, как рука к перчатке.
– Да? Да?
Я киваю, чувствую, как по щеке ползут слезы, и вытираю лицо. Женщина застывает в моих объятиях, ее голова на моей груди. Я бы хотел держать ее вот так вечно. Держать и не отпускать.
«Скорая» собирается отъезжать, мы отстраняемся друг от друга, и я чувствую холодную пустоту одиночества, заполняющую то пространство, где только что была она. Встаю и поворачиваюсь к зевакам. Одни и те же лица. Все время одни и те же лица. Как в том тупом фильме, где все собираются поглазеть на трагедию.
– Что уставились? Какого хера ждете? Идите, делайте свои гребаные покупки! Все!
– Я достаю полицейский значок.
– Полиция! Разойтись!
Мертвец лежит на каталке, женщина плачет на его груди. Вот что надо всем этим мудакам. Так было и на похоронах принцессы Дианы. Они приходили туда, чтобы вглядеться в глаза тех, кто действительно ее знал, чтобы упиться горем с их лиц.
Кто-то трогает меня за рукав.
– Кто вы?
– Брюс Робертсон. Детектив-сержант Брюс Робертсон!
– кричу я.
– Лотианская полиция.
– Что здесь случилось?
Я смотрю на задающего вопросы парня.
– Пытался спасти его... но... он все равно умер. Взял и умер...
я пытался его спасти...– Что вы при этом чувствовали?
– А? Что? Какого хера...
– Брайан Скаллион, «Ивнинг ньюс». Я наблюдал за вами. Вы отлично поработали, детектив-сержант Робертсон. Что вы почувствовали, когда ничего не получилось? Как оно...
Я отворачиваюсь от недоумка и ухожу, проталкиваясь через толпу. Спускаюсь на Инфермари-стрит и бреду, ничего не видя вокруг, к пивнушке Андерсона.
Парень не должен был умирать. Та женщина, она любила его.
Мне зябко. Холодно.
Лучшее средство от холода - двойная порция виски. Потом переключаюсь на водку - у нее другой запах, который еще не все научились распознавать. Повторяю. И еще. Думаю о том парне. Когда я пытался вернуть в него жизнь, то как будто наталкивался на какую-то противостоявшую мне силу. Как будто пытался наполнить ванну без затычки, а вода все уходила и уходила.
К черту бар. Сажусь в машину. Прыскаю в рот какой-то гадостью, прополаскиваю и сплевываю на белый снег. Голубой раствор проседает на белом. Даю газ и с ревом сворачиваю за угол. Какой-то недоумок пытается сигналить, но мне не до него.
К работе, однако, меня уже не тянет; впрочем, если на то пошло, меня не тянуло к ней никогда. Для виду оставляю машину на служебной стоянке, а сам сматываюсь пораньше. Какое-то время тащусь пешком под снегом, потом останавливаю такси. Дома включаю телевизор и просматриваю по телетексту результаты матчей. «Хартс» играл в Рэгби-парке и продул со счетом ноль-три.
Предпринимаю попытку прибраться и даже выбрасываю несколько тарелок с объедками и пару упаковок с китайской жратвой. Крисси приходит рано, что всегда меня раздражает, потому что в доме полный бардак. Зато в глазах у этой подстилки возбуждающая смесь желания и преданности. Рост у нес пять и четыре. Вес никогда не переходил за шесть стоунов. Выглядит Крисси далеко не блестяще в чересчур яркой желтой блузке и черной, выше колен юбке, пошитой, похоже, из того же материала, что и мои штаны. В общем, ей место в хосписе, а не в героиновых грезах.
Ждет, что я что-то скажу. Ошибочка! Так не получится. Молчание - золото, и порой за него приходится бороться. Вам это любой торчок скажет.
– Брюс... ты действительно имел в виду... ну, когда говорил, что сможешь полюбить меня?
– спрашивает Крисси.
Я пристально смотрю на нее и вижу лопнувший на носу кровеносный сосуд. Вашу мать! Бесполезно, думаю я. Ни малейшего шанса.
– Конечно, смогу. И ты знаешь это не хуже меня. Не надо изображать передо мной недотрогу. Садись.
Крисси снимает пальто, опускается на диван и закуривает. Она такая же, как те упыри, что стояли и смотрели, как я пытался вернуть к жизни того парня. Тошнотворные, пассивные, праздные, сострадательные упыри.
И как вы себя при этом чувствовали?
– Я так запуталась, Брюс. Мне так трудно, - говорит Крисси.
Я подсаживаюсь на диван, поближе к ней. Она узнает, как чувствует себя тот, кто не дышит.
– Послушай, тебе необходимо знать кое-что... знать, как я... Я расстегиваю пуговицу на блузке и запускаю под нее руку.