Десантный вариант

— Да нет. Это японская борьба. Карате называется. Тут такие чудеса о ней написаны. Я еще только половину перевел. Книга японского мастера, основателя школы Масутацу Оямы; в ней все: и физическая и психологическая подготовка, и блоки, и удары, и фото, как правильно это все делать.

— Очередное увлечение? — заулыбался Саша.

— Да как сказать, Сань. Пока молодой, надо все попробовать. Вкус жизни — в ее разнообразии. И даже если в этой книге половина вранья, то пригодится другая половина, из которой я возьму только то, что нужно, — рациональное зерно.

— Миш, ты у нас всезнайка. Не слышал ничего о такой рукопашной борьбе — русский стиль?

Штромберг на несколько секунд задумался, потом достал из шкафа толстую книгу — то ли справочник, то ли энциклопедию на английском языке.

— Щас поищем, — внимательно листая страницы, бормотал он про себя. — Так, так… Как ты говоришь? Русский стиль?.. Щас найдем, в этом талмуде все есть… Саш, разочарую тебя. Нет такой борьбы. А откуда ты узнал об этом русском стиле?

— Да так, слышал разговор, — уклонился Орлов от прямого ответа. Ему не хотелось врать другу, но и о встрече с Шаровым он решил умолчать, ведь тот просил держать рот на замке. Зная неудержимое Мишкино любопытство, перевел разговор: — Ты знаешь, Миш, я завидую этому Джину Грину. Сильный, смелый, мир повидал — Америка, Вьетнам, Россия. А что мы видели в жизни? Как бы я хотел хоть немного побыть на месте Джина! Зеленые береты — здорово!

— Это точно, Саня. Только ни тебе, ни мне это не светит, — Штромберг, запнувшись, замолчал.

— Почему не светит?! Попасть бы куда-нибудь, в разведку… Только как?

— Ты еще скажи — в КГБ, — Мишка насмешливо поглядел на друга.

— А что? — с юным оптимизмом воскликнул Орлов.

— Ладно, не горячись. Закуривай. Побалуемся. — Штромберг вынул из стола пачку «Кэмела». Прикурил, внимательно и серьезно поглядел на друга, продолжил: — Остынь, пацан, остынь. Поговорим на полном серьезе. Я знаю, ты не болтун. Вражьи голоса слушаешь?

— Да так, иногда.

— Между прочим, они не все время врут. Выдают иногда такую информацию, о которой у нас ни гу-гу. Правда, с хитрым комментарием против СССР. — Штромберг резко встал, взволнованно стал теребить копну своих черных, как воронье крыло, волос и, глядя в глаза другу, чеканить слова с еле заметным напряжением в голосе: — Эх, Саня! Ты что, не видишь, что вокруг нас? Ты поговори со своим отцом серьезно, хоть он, может, тебе немного откроет глаза на нашу жизнь, на нашу гнилую систему!

Орлов вздрогнул. Ведь недавно он разговаривал с отцом, и тот тоже сказал о стране «ГНИЛАЯ СИСТЕМА».

— Какая разведка, Сань, ты что?! Знаешь, как хохотал мой отец, когда я с ним разговаривал на эту тему?

Орлов возмущенно хотел что-то возразить другу, но тот остановил его жестом руки:

— Это утопия, Саша. Утопия. Ты оглянись кругом, где мы живем, что мы знаем кроме того, что «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить»? Мне — еврею, у которого родичи разбросаны за железным занавесом, — ни в разведке, ни в дипломатии, ни во внешней торговле ловить нечего. Меня из-за пятой графы в анкете [3] туда и на пушечный выстрел КГБ не подпустит. Так-то, брат. А ты, Саша? Ведь ты из дворянского рода, и не секрет, что твои предки рубили шашками славных конников Буденного, а в конце гражданской мясорубки рванули за кордон. И если сейчас начнут копать, то, уверен, пару-тройку родственников у тебя за границей найдут. И все — шлагбаум опустят сразу.

3

В Советском Союзе большое значение имела национальность, поэтому во всех официальных документах, анкетах, паспортах была такая графа; определенные профессии, должности также имели негласный лимит по национальному признаку.

Конечно, ты можешь поступить в какое-нибудь военное училище высшей пробы, типа воздушно-десантного. Конечно, хорошо защищать Родину, но можно стать и пушечным мясом для коммунистического режима. За что гибли ребята в 1956-м в Венгрии и в 1968-м в Чехословакии? За приказ. Мне, например, обидно, что наш коммунистический режим безвозмездно помогает неграм, арабам, а свой народ держит в черном теле. Ты сам видел, как доживают свой век старухи — вдовы солдат Отечественной войны — в деревнях под соломенными крышами? Такой интернационализм мне не нужен. Хотя я в душе больше русский, чем еврей или таджик.

— Ну а если окончить хороший институт?

— И в путный вуз без большого блата не поступить, будь ты хоть семи пядей во лбу. Например, МГИМО — Московский институт международных отношений. Там учатся дети наших партийных бонз. Из привилегированных английских, французских специальных школ, и туда нам хода нет. Ну как, развеял я твои иллюзии?

— Хорошо, а ты-то куда думаешь поступать?

— Да никуда.

— Как это?

— Да очень просто… Я тебе скажу. Ты не разболтаешь. Пришел вызов из Израиля. От родичей. Теперь отец оформляет выездную визу. Сколько это продлится, не знаю, может, полгода, год или два.

— Уедете всей семьей?

— Да, теперь точно уедем.

— Почему теперь?

— Отец дошел до точки кипения. Ты же знаешь, он разными изобретениями занимается. По ночам сидит, чертит, считает. Хвалиться не хочу, просто от других слышал, что он талантливый инженер. А все почти его труды впустую. Кое-что, по мелочам, еще внедряют на производстве, а остальные, сильные, разработки, которые могут принести стране миллионы рублей, остаются за бортом. Ваши, говорят, проекты требуют больших капитальных вложений.

Он жил у родственников-москвичей, а там как раз приехал из Австралии дядя отца. Это его подарки: книга для меня, сигареты, коньяк. Короче, убедил он отца выписаться из нашего дурдома. Отец очень не хотел уезжать, да и я тоже. Ну, мать у нас — восточная женщина, куда отец, туда и она. Не знаю, может, и в Израиле жить не будем, у нас родственники и в Австралии, и в Канаде, и еще где-то. Хорошо хоть отец на оборонку не работает, а то вообще бы не выехать.

— Да, дела…

— Сань, забыл тебе еще сказать… Ты лучше со мной, когда уеду, связь не поддерживай, понял? В СССР такие связи очень могут отрицательно влиять…

Несколько минут друзья сидели молча, каждый думал о своем. Жизнь показывала им, может впервые, свою теневую сторону. Полные энергии, мечтающие о большом, настоящем деле, они еще не знали, сколько преград впереди, когда опускаются руки и мнится, что все усилия бесполезны. Пройдет время, и парни узнают, что настоящий мужчина — это тот, кто, упав, может подниматься и идти вперед, падать и опять карабкаться, когда уже нет сил, а цель так далека…

* * *

Прошло несколько дней. Наступило воскресенье. Мать ушла на рынок за продуктами, отец дежурил в больнице. Но это летнее воскресенье Орлов запомнил на всю жизнь.

Саня в раздумье, чем бы заняться, щелкнул кнопкой телевизора. На экране появились солдаты-десантники, показывающие рукопашный бой. Одни из них с ножами, с автоматами, с ощетинившимися штыками, с саперными лопатками нападали на других. А те, без оружия, ловко выбивая, выкручивая орудия смерти, бросали своих противников на землю, изображая последний фиксирующий удар сапогом или кулаком. Мелькали тела в комбинезонах, слышались короткие крики на выдохе. Несколько офицеров в голубых беретах стояли поодаль, наблюдая за групповым боем. «Передача „Служу Советскому Союзу“,» — догадался Орлов.