Шрифт:
Глава 1
Кофе. Дархану до смерти хотелось горячего черного кофе. Кофе он ненавидел с детства, но сейчас понимал — не хлебни он противного напитка, протянет недолго. Дархан пристально вглядывался в морозкий, словно состоящий из мириадов ледышек, туман. Пусто. Противно. Ни заправок, ни захудалой придорожной кафешки. Лишь темная, шуршащая как змея, полоса дырявого асфальта да бескрайная степь. Дархан посмотрел влево. Степь стелила свои жухлые кураи у самой обочины. А дальше — густой, ледяной туман. Дархан приоткрыл окно машины. В салон ворвался скриплый свист и пахнуло душным морозом. Если бы было просто зябко, Дархан смог наслаждаться свежим, ледяным воздухом. Духота же никак не совместима с туманом, густыми, словно свинцовыми облаками и влажным асфальтом. Отчего он влажный, если нет дождя? И почему так душно, будто палит жаркое южное солнце. Дархан крепко держал баранку, стараясь облетать рытвины и ямы на трассе. Да уж. Еще полстраны в таких. Дархан закрыл окно. Свист прекратился. Кондиционер мягко нагнетал прохладу. Дархан любовно погладил руль. Это его пятый уже конек. Если реклама не врет — самая безопасная машина в мире. Дархан влюбился в нее с первого километра, плавный ход, легкий руль. Машина слушается пилота, как маму. Напичкана электроникой и заранее предупреждает о малейшей опасности. Ухмыльнувшись, Дархан подумал, что машина иногда ворчливее Дамиры. Супруга,
Дархан вспомнил, как катал Камилку и Олжика на ламе. Лама вальяжно чапала, словно и не лама вовсе, а генеральный прокурор. Олжас, вцепившись в пестрые веревки, старался быть серьезным и солидным. Камилка хохотала, обнимая брата за пояс. Дархан шагал рядом. Лама все же не прокурор, вдруг ей взбредет в голову сбросить детей на горячий асфальт. Дархан даже запах почувствовал этого асфальта — пресный, пыльный, искусственный. Жара… Детский парк…
Система фронтального столкновения своим подлым верещанием мигом выдернула Дархана из сна. Машина затормозила, распознав помеху в густом тумане. Дархан, ударив ботинком в тормоз, стремился отвести машину влево, что задействовало АБС и прочие приблуды. Развернувшись на девяносто градусов, машина осветила яркими фарами густой туман. Упругие галогенные лучи не смогли пронзить его больше чем на двадцать метров. Врубив задний ход, Дархан быстро согнал машину с трассы на обочину. Осмотревшись, направил ее прямо в туман, подальше от слепой трассы. Машина пищала, подсвечивая красным светом помехи, которых принимала за людей. Вот ведь дура, откуда тут люди? Может кочки? Но и кочек нет. Ладно, когда-нибудь разберется в настройках. Плавно открыв дверь, Дархан покинул машину. Тихо, безжизненно. Воздух даже не думал пахнуть с детства ему знакомым запахом степи. Где он? На что так кстати среагировала машина? Дархан подошел к своей бежевой красавице и любовно погладил ее по крылу. Здесь, вдали от людей, Дархан не боялся дать волю сантиментам. С древнейших веков его предки уважали транспорт. Будь то кони, верблюды, пусть даже вьючные мулы, животные сроднялись с номадами, возили их по бескрайним степям, тащили на себе юрты и прочие грузы. Теперь вот на смену пришли машины. Дархан вспомнил, как у деда случился сердечный приступ, когда продавали «Волгу». Дед любовно называл ее жирмабирка, двадцать первая, та самая с оленем на капоте. Отца дед в шутку называл предателем, когда тот поменял «Москвич» на «Семерку». Когда «Семерку» меняли на Ладу-Девятку деда уже не было. Дархан любил свои машины. Знал всех новых хозяев, общался с ними. Зачем? Он и сам не знал. Новенькую любовно называл Каракал. Так захотела Камилка. Пусть будет каракал — ловкая степная рысь с кисточками на ушах.
Безжизненным монстром в тумане чернела громадина — К-700, массивный трактор, вероятнее всего сдохший на обочине в середине девяностых. От трактора остался лишь ржавый остов, изорванная спинка сидушки да полувыдранный, висящий на проводах кусок приборной панели. Молодец каракал, не прошло и месяца, как спас пилота. Влети Дархан в такую махину на скорости, ни эйрбэг, ни новейшая система ременной фиксации не защитили бы от тяжкой травмы или вероятной смерти. Ее, родимой, он особо не боялся, уж слишком часто костлявая ходила рядом. Но и совсем не торопился в ледяные объятия. Нечего ей. Подождет.
Размявшись, Дархан вновь сел за руль. Сотка здесь уже не ловила, но навигатор, как ни странно, упрямо показывал пятьдесят два километра вперед. Может все же поспать? Нет. Последнее приключение напрочь отогнало сон. Как-нибудь доедет.
Дархан в шестой раз пытался дозвониться отцу. Нажав на голосовую кнопку на руле, он хрипло произнес:
— Папа.
На бортовой панели возникла фотография отца и зеленые смайлы полетели к виртуальной трубке, визуализируя набор номера. Дархан залюбовался отцом. Стройный, с благородной сединой, в свои семьдесят два он выглядел на полтос, не больше. Задумавшись, Дархан понял, что ни внуки, ни правнуки не называли отца скуфом. Так называли Ербола, хотя Ербол на пятнадцать лет младше Дархана, так называли Касыма. Чего греха таить, досталось даже рубашке Дархана с некстати подшитым карманом. Скуф да и только. А вот отца скуфом не называли. Никогда. Дархан любил отца. Любил с тех самых пор, когда отец таскал его за руку в садик, а тот семенил маленькими ножками и никак не мог поспеть за длинными, как у царя Петра, отцовьими ногами. Дархан помнил, как в лихие девяностые боялся, что отца убьют-зарежут контрабандисты на таможне. Страну лихорадило, но их семья не знала многих бед, что постигли соплеменников. Отец приходил домой, снимал свой китель, мать предлагала чай и ужин. Он улыбался ей в ответ, благодарил и просил пару минут побыть с самим собой. Там, на диване в зале, подальше от чая и дастархана, он оставлял свой гнев и рабочий пыл. Там остывал от негатива и лишь потом садился есть. Дархан принес эту традицию в свою семью. Но по правде говоря, не получалось так, как у отца. Прилетало и Дамире, и сыну. Не часто, но все же.
Не дозвонившись, система отключила набор. Дархан думал звонить еще, но понял — бесполезно.
— Автодозвон.
На табло засветилось кружащее фиолетовое облако. Машина приятным, но все же искусственным голосом пролепетала.
— Простите, на какой номер установить автодозвон?
— Отец.
— Автодозвон по номеру «Отец» включен.
Мелодичный женский голос произнес «отец» с ударением на «о». Да уж. Экспансия новых авто на местный рынок требовала скорости. Не все прошло безупречно.
Дархан переключился на навигатор. Город должен быть совсем неподалеку. Дархан всматривался вперед. Ничего. Пустота. Слава Аллаху хоть туман пропал. Как там отец? Всего неделю назад врач убеждал, что есть надежда. И неплохая. Пусть дождется. Дархан привезет ему Алмаза, но долго болтать не позволит. Пусть объяснится, покается. Пусть даже выслушает наставления отца и проваливает. Куда? Дархана это мало заботило. Братец всегда был себе на уме. Не задумывался, когда покидал отчий дом. Сколько лет ни слуху, ни духу. А здесь — «Аке, забери меня. Плохо». Еще же номер разыскал. Новый. Когда надо — в попу без мыла залезет. А решать ему, Дархану.
Дархан вспомнил, как все началось. Отец позвонил среди ночи. У Дархана чуть сердце не остановилось. Думал — все. Но отец сказал всего два слова: «Приедь. Поговорим». За двадцать шесть минут Дархан прилетел на другой конец ночного города. Отец открыл сам, хотя ему категорически запрещали вставать. Показал смс, показал координаты. Дархан и в помине не слышал об этом городишке, все пытался узнать, что с Алмазом и
где он. Отец лишь разводил руками, мол, ничего не знаю, приезжай и привези его сюда. Сколько они не бились, сколько не звонили Алмазу в ту ночь, трубку он так и не поднял. Впрочем, Дархана это не удивило. Все семейные события последних лет Алмаз прекрасно просрал. Где он и что с ним, не знал никто. Алмаз не считал нужным отчитываться. И вот теперь ему, Дархану, нужно было лететь за триста девяносто километров в Аллахом проклятый не то поселок, не то город, который и на карте-то, небось, нарисовать забыли. Отец сам позвонил Дамире. Сонная супруга так ничего и не поняла, но Дархана отпустила моментально. Отпустила, несмотря на то, что две недели Дархан обещал покатать ее и детей на лодке. Отпустила, потому что любила тестя, для которого сразу после свадьбы стала, как дочь. Отпустила, потому что знала — это может быть последней его просьбой. Тесть ни разу не попрекнул, не обидел. И заступался. Всегда. Хотя Дамира никогда и не выносила сор из избы. Она хорошо помнила день, когда крупно повздорила с мужем. Чего они тогда зацепились, уже и не вспомнить. Всего два месяца прошло, как скончался ее отец. Вот Дамира и разревелась. Словно почувствовав, тесть тогда заехал на чай. Был ласков, ни о чем не спрашивал. А уезжая, вывел Дархана в подъезд. Навсегда Дамира запомнила слова тестя, сказанные тихим, таким грозным голосом:— Она сирота теперь. Отца нет защитить. Значит я ее отец. Еще раз обидишь — ?лтіремін! — последнее слово прозвучало так грозно, что Дамира невольно вздрогнула.
Уже потом, много позже, Дамира все рассказала мужу. Дархан в ответ лишь ухмыльнулся, отшутившись, что может и вправду убьет. А сам крепко задумался — обижает сироту, за которую заступается отец. Что он за муж, который не может защитить жену. Умного Дархану в голову тогда ничего не пришло, а наутро он заказал Дамире цветы. Калы, которые та очень любила.
Дархан посмотрел на циферблат часов. Восемь шестого. Где же чертов город? По навигатору давно уже добрался до окраин. Солнце и не думало садиться за горизонт. Засветив ему в глаза ярким светом, оно на секунду ослепило Дархана, а когда тот пришел в себя, увидел длинную гранитную стелу с орлом на вершине. Выйти что ли, сфотографироваться? Дархан усмехнулся. У каждого в Казахстане есть фото с такой стелой. Чтобы заснять орла, фотографу приходится отойти так, что люди на фото выходят меньше тыквенных семечек. А если брать крупно, то орел не войдет в кадр. Город выскочил на Дархана, словно собака из подъезда. Начинался он сразу слепыми, безжизненными трехэтажками, покосившимися заборами с вечной сеткой рабица, какими-то пыльными киосками. Дархан хотел остановиться возле первого магазинчика. Сразу было видно, кофе тут не продают, но хотя бы минералки отпустить должны. Где же люди? И вообще — жилые это дома или нет. Вон там, за засыпанной жухлой листвой детской площадкой возвышается дом. Вроде и стекла имеются. До точки, отправленной братом, оставалось не больше пяти километров. Нечего время терять. Заберет Алмаза, перекусит, если найдет где и тут же домой. Поспать хотя бы тройку часов. Дархан понимал, что разговора не избежать, он заготовил много фраз, которые хотел выпалить братцу при встрече. Фразы не случайные. Фразы колкие и едкие. Это отцу вздумалось напоследок увидеть Алмаза. А ему, Дархану, плевать. Было время он стучался к брату в душу, хотел, чтобы как в детстве, без тайн и секретов, все вместе. Но у Алмаза свои виды. И Дархан ему, как старший брат, совсем не нужен. Давно уже братья стали чужими. Дархан не гордый. Не нужен, ну и черт с ним. А вот то, что Алмаз забил на родителей — этого Дархан ему не простит никогда. Кто он сейчас? Жалкий спившийся алкаш? Нарик? Обомжевший в край бичарашка, которому просто понадобились деньги? Плевать. Дархан привезет Алмаза отцу, там и оставит. А отец пусть сам решает, что с ним делать. Может вообще не говорить ничего? Ляпнуть небрежно, мол, папа приказал, мое дело доставить? И молчать всю дорогу. Заткнуть, если будет о чем-то спрашивать. Заткнуть грубо, жестоко. Ах, как жаль, что кипят-клокочут невысказанные, такие горячие слова. Не удержится Дархан. Выскажет все, как на духу. А еще (и это очень даже может случиться) вытащит хилого братца из тачки и наваляет подальше от отцовьих глаз. Вот потом пусть уж катится с окровавленной ватой в разбитых ноздрях. На заднем сиденье. Справа. Подальше от Дархана.
Дархан вкатил в утопающий в осенней листве двор. Начал покрапывать скучный колючий дождик. Ржавые качели, растянутые между бетонными столбами бельевые веревки. Ну и где его искать? Ни квартиры, ни адреса. Лишь точка. «Дворники» уныло стирали редкие капли. А что там зеленое у подъезда? Дархан осторожно покатил машину вперед, понимая, что из-за листвы совсем не видит дороги. Черт побери, не может быть. Дархан пулей выскочил из машины и бросился к не до конца накрытому брезентовым кожухом мотоциклу. Дархан сдернул кожух. Сердце радостно застучало. Он самый. Шестьдесят второй. Дед покупал его с рук. Дархан до сих пор помнит до одури резкий запах в покрасочном боксе. И яркий, словно игрушка сияющий свежей, такой необычной для транспорта бирюзой мотоцикл-красавец. Дед пригнал моцик на дачу, а маленький Дархан с Алмазом на коленях объездили в люльке пол-области. Семейной легендой на тоях балагурили о том, как дед сменял моцик на никому не нужную однушку в Балхаше. И как в ГАИ инспектор не хотел регистрировать новый цвет. Нет такого цвета, «береза», говорил он. И хоть дед с отцом по-русски и по-казахски объясняли, что никакая это не береза, а бирюза, инспектор все же вписал в техпаспорт «зеленый», отдал «честь» и пожелал езды без происшествий. И вот моцик тут. Видать, ушлый Алмазик подсуетился и выклянчил аппарат у кого-то из многочисленных родственников. Дархан любовно гладил приборную панель, никелированные ручки, массивный бензобак. Оседлав моцик, Дархан с наслаждением ухватился за штурвал, прикосновение моментально перенесло его в далекое жаркое лето девяностых, когда дядька учил братьев езде на «Урале» в паре километров от поселка. Дархан хохотал от счастья, гоняя с дядькой по степи, заросшей полынью, до сумасшествия пахнущей горечью земли и солнца и желал лишь одного — прожить и состариться здесь, в этих степях, под этим небом. Слушая лестные похвальбы дядьки, Дархан влюбился в езду на мотоциклах.
Дождь накрапывал все сильнее, Дархан слез с седла, обошел моцик, забрался в люльку. Как же тут тесно. А ведь раньше они свободно помещались с Алмазом, да еще и место оставалось для совсем уж мелких братишек-сестренок. Накрывшись чехлом, Дархан вдыхал свежий осенний воздух. Согревшись, усталый Дархан тут же провалился в сон. Снилась ему родная-ненавистная войсковая часть ВЧ 7120-ВВ. И лютый, зимний вечер, когда в шестом бараке началась лютая резня. Он, отличник боевой подготовки, младший сержант Селимгариев, первым среди конвойного расчета ворвался в барак. А там, обдолбанный до скотоложства зека Кирьянов по кличке «Хляпа», размахивая невесть как попавшей к нему заточкой, изготовленной из радиоантенны, невидящими красными от наркоты глазами, оглядывал барак в поисках жертвы. Заливая дощатый пол кровью, стонал на коленях зека Цхай. Из разодранной заточкой щеки кровь лилась непрекращающимся каскадом. Позади Хляпы на дальних нарах валялся бригадир ДядьКоля и не было понятно, жив он или мертв. Старшина Терликбаев, вскинув АК, грозно прошипел: