Дети Брагги

Но еще более кравчего был удивлен, даже ошарашен и разгневан этим зрелищем руанский епископ, кого в который раз уже мучила мысль о том, что поистине христианский властитель должен думать и помнить прежде о Господе, его слугах и приумножении богатства и славы дома его, а уж только потом о войске и личной славе. Однако страх, обуявший его под взглядом незнакомца, не исчез, а лишь забрался куда-то глубоко-глубоко, туда, где оканчивали свой путь каплуны и жареные поросята с кухни его аббатства в Руане. И вот этот страх мешал теперь Адальберону возвысить свой голос во славу Церкви Господней.

День был безнадежно испорчен, и не только происшествием за завтраком, но и последующими мелочами: выяснилось вдруг, что поблекли краски на парадной хоругви епископства Руанского, которую Адальберон, кичась искусством своих ремесленников, не пожелал оставить в руанском соборе; слуга, разворачивая чашу для святых даров, уронил священный сосуд, от чего с бока его обилась драгоценная эмаль. «Как смеешь ты!..» — не находя слов, которые дали бы выход его гневу, бушевал Адальберон. К тому же к вечерне явилось из всего норманнского флота каких-то полторы дюжины человек. Ни молодого герцога, ни его приближенных среди них не было.

Отслужив положенные часы, Адальберон, умиротворенный привычным ходом службы, перебирал в памяти горькие упреки, с которыми собирался обратиться к этому юному наглецу, а буде тот не внемлет, то и пригрозить карой Господней. Оправив напоследок алтарные ризы, руанский епископ вышел на крыльцо, чтобы увидеть, как Вильяльм по прозвищу Длинный Меч с несколькими приближенными направляется к временной часовне.

Первым, однако, на ступени взошел не герцог Нормандии, а тот неизвестно откуда объявившийся на островке норвежец.

— Сын мой, — начал было епископ заранее заготовленную речь, как вдруг… поперхнулся, захрипел, успел почувствовать холод клинка у шеи и солоноватый привкус крови во рту…

— Одину слава! — прозвучал над телом зарезанного на ступенях часовни посланника папы римского голос молодого норманнского герцога, и это были последние слова, какие слышал епископ Руанский Адальберон. — Одину слава!

IV

РУНА МАННАЗ — ПОВИВАЛЬНАЯ РУНА

Манна, манназ, говорит человек, я — это я, я есть.Спросите у скальдов, что есть человек, не познавшийпричастности к миру своей, единенья с морем,что кормит его, добрым мечом и дружиной.Скальды ответят, что каждый из наслишь малая часть нитей цветных,что Норны седые в мира сплетают яркий узор.Вычерчивай руну, коли стремишьсяпомощь обреешь иль заблудших, пропавших вернуть.

В дальнем углу небольшой комнатки с низким закопченным потолком возле занавешенного плащом окна беседовали двое, правда, Гриму стоило большого труда сосредоточиться на их разговоре.

— Ага! Так это тот самый посланник, о котором судачили в Фюркате, — с удовлетворением проговорил Глам.

— Судачили? — нахмурился Бранр Хамарскальд. Грим не знал точно, откуда ему известно имя этого человека. Появился вроде под утро в кабаке какой-то верховой… — Круг отправил нескольких с перерывами во времени и в разных направлениях, чтобы замести следы. Однако мы не думали, что пересуды пойдут так скоро. Давно ты из Фюрката?

— С пол-луны. По правде сказать, я искал сына Эгиля без поручения Круга, на свой страх и риск.

— Зачем?

— Это дело между мной и Эгилем.

— Эгиль умирает, а может, к сему времени уже и мертв.

Слова холодной глыбой обрушились на мутный разум Грима. Перед глазами плыло, и в голове гудело от удара скамьей и выпитой браги. Сколько же рогов пива они с Бьерном в себя влили? И когда это было? Вчера?

— Позавчера, — холодно ответил Бранр.

Оказывается, он, Грим, разговаривал в слух. Да нет, сон это дурной, сон, и те горькие слова не были произнесены.

— Повтори, что ты сказал, — борясь с головной болью, прохрипел Грим.

— Позавчера.

— Нет, до того.

— Отец твой Эгиль умирает, а возможно, уже отправился к чертогам Одина.

Отец… Не может быть… Отречение от дара, наследия, Круга… Мысли путались, сбиваясь в единый вязкий ком.

— Как?

— Его ранил дружинник Косматого, это было в схватке у устья Раум-Эльва. Славная была сеча. Рана тяжелая, но от таких не умирают. Сын Лысого Грима потерял лишь кусок мяса с предплечья, у него еще достало сил перепрыгнуть на Харальдов драккар, прорубить себе дорогу к противоположному борту и прыгнуть на корабль Хегни-ярла. Корабли Хегни не пустили Косматого в Раум-Эльв, об этом ты еще услышишь в Фюркате. Эгиль же благополучно вернулся, но тут-то и началось что-то странное: рана зажила с невиданной быстротой, а отец твой стал угасать. Ни травники, ни даже Амунди-врачеватель не в состоянии его излечить. Травники да костоправы только смотрят во все глаза и руками разводят беспомощно. Амунди же с Оттаром будто подозревают что-то, а что делать, тоже не знают.

— А целительная сила… — начал было Глам.

— Ты хочешь сказать, заклятий? — прервал его Бранр. — В том-то и дело, что после каждой руны ему становится все хуже. Кто-то или что-то забирает у него силу. Грим, дед твой, — снова обратился к валявшемуся на брошенных на солому шкурах Гриму человек Круга, — бессилен сделать что-либо, к тому же он стар, и годы его мы тоже можем счесть по пальцам. Без тебя оборвется связь.

— Я не поеду.

— Тебя зовет отец.

— Я отрекся.

— Круг готов забыть о твоем отречении.

Фразу за фразой тяжело и непреклонно Бранр Хамарскальд гвоздями вбивал в Грима, которому сейчас хотелось лишь добраться до ковша браги или бочки с холодной водой. Да за глоток хмельного он согласится сейчас поехать куда угодно, но ведь не говорить же об этом. Грим обвел мутным взглядом комнату. В углу на соломе довольно храпел Бьерн, у стола, на котором, плавая в плошке сала, чадил фитиль, сидел Горе-скальд. Лицо старика было неподвижно, глаза как-то по-птичьи прикрыты веками, можно было бы даже решить, что он спит, если бы не мерное шевеление губ Глама — сочиняет, что ли, на горе слушателям?

Бранр продолжал смотреть на Грима в упор.

— Похмелиться, — не выдержал наконец тот. — А до тех пор и разговаривать не буду, — и, увидев презрительную усмешку посланца скальдов, потянулся за мечом.

— Принеси кувшин, — бросил Бранр куда-то в сторону, и за дверь метнулась щуплая фигурка.

— А это еще кто? — с трудом выдавил Грим.

— Скагги, посланный к тебе Тровином. Ты что, и его не помнишь? Не помнишь, как вы с Бьерном его напоили?

— Нет, — честно признался Грим. — А к чему Тровину посылать ко мне какого-то мальчишку?