Дети Брагги

— Я просто ищу здесь одного человека… — Он намеренно сделал паузу, чтобы мастер-оружейник заставил его продолжать. И как он и ожидал, последовал настороженный вопрос:

— Кого?

— Ну… — Скагги изобразил некоторое замешательство. — Если господин будет столь добр, чтобы выслушать меня…

Оберону ничего не оставалось, как хмуро кивнуть. И ученик целителя пустился в путаное повествование о том, что он сын мелкого владетеля с юга это возле самого Датского Вала, и люди там, поверьте, мой господин, вовсе не враги франкам, не последние же они глупцы. На этих его словах Оберон улыбнулся. Отец-де Скагги принял к себе одного человека, тот из-за каких-то распрей бежал с севера, а вот откуда именно и почему, сокрушенно признался Скагги, он не помнит. Работник из северянина был хороший, а потом… Если б он только знал из-за чего… Человек этот, поссорившись с его отцом, убил славного бонда и бежал куда-то… Говорят, видели, как он взял лодку и переправился на острова, а там как раз стояли корабли его милости герцога Вильяльма.

— Вилфрид, мой дядя, думал, что, быть может, убийца его брата затерялся где-то в вашем войске, — с наигранным смущением заключил Скагги. — И когда до нас дошли вести о том, что герцогу покорился Гаутланд, дядя отправил меня на север искать этого человека. Боги были милостивы ко мне, что мы встретили вас на полдороге.

— Месть за убитого родича — доброе дело. — Герцогский оружейник, кажется, был доволен. — Однако не думай, что я до конца поверил в твою байку. — Сердце Скагги провалилось куда-то в желудок. — Как видишь, я не стал расспрашивать тебя, как удалось вам пробраться мимо отрядов йотландского короля, — хитро улыбнулся Оберон.

— Уф! — с шумом выдохнул Бьерн, когда Оберон скрылся из виду. — А я уж было подумал, что асы лишили тебя разума.

— А что было бы, если бы мне дали в руки молот и поставили к наковальне? Я ведь даже не знаю, что мне с ним делать, — резонно возразил ему Скагги.

Следующие два дня Скагги просто не находил себе места: если им не верил даже принявший их до некоторой степени под свою защиту Оберон-оружейник, то открыто расхаживать по лагерю было бы тем более опасно. А сидя в кузне, оборотного эрилия не отыщешь.

И потому, когда на третий день возле кузни не нашлось никого из прислуги, чтобы отнести в шатер герцогского кравчего починенные ножны, Скагги это показалось подарком судьбы. Оберон пребывал в тот день в добродушном расположении духа: Гикар-кравчий не просто заплатил ему за работу, что само по себе было достаточной редкостью, но прислал с ножнами целую марку серебром! поэтому легко согласился отпустить с никчемным мальчишкой еще и Бьерна, к которому испытывал искреннее расположение. Жаль только, что остальные кузнецы и подмастерья настроены были иначе.

— А на что годен этот мальчишка? — узколицый рыцарь дернул головой в сторону Скагги.

— Я умею рвать зубы, — неожиданно выпалил он.

— Посмотрим, умеешь ли ты терпеть, когда их рвут.

Скагги увидел, как Бьерн шагнул вперед, но тут же понял, что сопротивление бесполезно. Секиру Большому Кулаку пришлось припрятать в лесу, еще перед тем, как они пытались снять часового.

Но даже будь он вооружен — врагов кругом слишком много. Через минуту у него на глазах франкские мечи отрубят дану руки или ноги, быть может, даже снесут голову. И все же он бы испытывал искреннюю благодарность. Рука Бьерна скользнула к рукояти ножа у пояса.

Уловив его движение, оруженосец отскочил в сторону, выхватывая при этом из ножен меч. Положил руку на рукоять меча и приближенный Вильяльма.

— Оберон-оружейник послал нас к его милости, — снова попытал тон целителя Скагги, но толпа вокруг них уже ощетинилась сталью.

— Что тут происходит? — раздался вдруг за стеной мрачных лиц ледяной голос. — Если я не ошибаюсь, Гуно, ты должен был привести лошадей, а теперь, мне сдается, все твои люди смотрят на тебя, а должны бы присматривать за любимым жеребцом герцога. Или для того, чтобы разобраться с каким-то мальчишкой, нужен целый отряд?

Толпа перед Скагги будто бы растворилась, и он обнаружил, что смотрит прямо в глаза говорившего. Бледно-голубые, почти белые глаза. Эти глаза, как показалось Скагги, были такими же светлыми, как корка льда на застывшей в тарелке воды — в тарелке из клена, выточенной так тонко, чтобы быть прозрачной. Они не мигали, эти глаза, и ждали, чтобы стоящий перед ним человек опустил взгляд.

Скагги лишь с трудом оторвался от этих страшных неподвижных глаз. И в то же мгновение его сковал страх, в то самое мгновение, когда он понял, что сейчас на него смотрит сама смерть. И все же…

Ему отчаянно необходимо взглянуть в это лицо еще раз.

Удостовериться, что это действительно тот человек, который примкнул со своей дружиной к Тровину в том упландском походе. Удостовериться, что…

Скагги решительно поднял взгляд:

— Мой господин. — Он даже низко поклонился и вновь заставил себя выпрямиться, чтобы взглянуть еще раз. — Нас послал мастер Оберон, оружейник герцога, отнести вот это, — мучительно стараясь побороть дрожь внезапного ужаса в руках, ужаса от того, что этот человек вдруг сейчас может случайно коснуться его, Скагги протянул завернутые в чистое полотно ножны, — в шатер кравчего Гикара… Это действительно он, Редрик Змей. Вестред! Не осмеливаясь поднять более глаз, ученик целителя не видел, как бледноглазый недоуменно нахмурился, потом пожал плечами. Он только услышал над собой холодный приказ:

— Гуно, возьми еще пару человек, присмотрите за этими двумя, действительно ли их ждут у кравчего, как они говорят.

Продолжая смотреть в пыль на ведущей через лагерь дороге, Скагги увидел, как к нему и огромным сапогам Бьерна придвинулись еще три пары ног. Потом кто-то толкнул его в спину, заставляя наконец сдвинуться с места.

Ближайшему советнику и доверенному лицу норманнского герцога Вильяльма по прозванию Длинный Меч было как-то не по себе. Нет, его нисколько не волновало то, что опустошенные им местности не оправятся еще не одно десятилетие, это было, пожалуй, даже неплохо. Он чувствовал, что над сегодняшним днем будто нависла какая-то тень, и дело даже не во все учащающихся ссорах между вынужденными скучать в лагере воинами, в то время как их рыцари выжидают. Причину тревоги следовало искать гораздо глубже. Вестред с неохотой признался себе, что тревожит его утренняя стычка, когда какой-то мальчишка осмелился во второй, в третий раз поднять на него глаза, чего в последние несколько недель не осмеливались делать даже суровые норманнские рыцари.

Почему невластна оказалась над ним уже ставшая привычной сила белого взгляда? И само это лицо вызывало у него какое-то смутное ощущение, будто заставляло вспомнить что-то, что никак не удавалось ухватить, что колебалось и уворачивалось на самом краю разума. Такое назойливое и мучительно близкое, и все же Вестред никак не мог ухватить это. А как же заклятия, руны? Почему же не подействовал взгляд? Разве что сам этот недоносок обладал даром рунной волшбы.

Но Вестред, разглядывая его, не уловил привычного покалывания, того сосущего чувства, какое испытывал он каждый раз при встрече с кем-либо, кто сам обладал силою скальда. Не испытал Вестред и того страстного голода, который заставлял его растягивать мучения и смерть этих людей, пока весь до капельки их дар не перейдет к нему Весу-Вестреду.

Не было в этом мальчишке ни священной жажды битвы, по которой Вестред научился определять, кто именно должен отправиться в чертоги Всеотца, ни ненависти к нему, оружию неведомой этим жалким смертным людишкам силы, по которой Вес научился распознавать мастеров рун.

Отряд Карри Рану и Гвикки выступил на следующее утро после тинглида под низким тяжелым небом через час после рассвета.

Немало сил пришлось потратить дочери Раны Мудрого даже для того, чтобы добиться согласия конунга обратиться к решению всех дружин, Вестмунд полагал ее идею напасть на франкский лагерь заранее обреченной на поражение.