Дети погибели
Шрифт:
«Никого лучше, что ли, не нашли?» – подумал Константин Петрович.
– Что это? – почти грозно спросил он, взяв бумагу у вдовы и сунув её под нос чиновнику.
– Э… не могу знать. Видимо, это счёт за похоронные услуги…
– «За похоронные услуги»! Боже мой, что творится! – вздохнул Константин Петрович. – Елизавета Яковлевна, позвольте, я этим займусь. Просто безобразие какое-то. Лев Саввич много лет верой и правдой служил Отечеству, и неужели Отечество… Безобразие! Форменное безобразие! Разумеется, похороны будут оплачены из средств министерства… Весьма соболезную: это просто наша обычная российская бюрократия и глупость!
Чиновник неловко затоптался на месте.
– Заведение Варсонофия Петрова довольно известное… – пробормотал он. – Даже у поэта Некрасова…
Он прикусил язык.
Победоносцев просверлил его взглядом, как бы говоря: «Понятно теперь, какой ты распорядитель. Да и начальник департамента…»
Вдова, избавившись от счёта, слегка подобрела.
– Спасибо… – выговорила она и поскорее прикрыла лицо чёрным кружевным носовым платком. Боялась: Победоносцев заметит, что она даже не знает его имени-отчества. Высморкавшись, – на этот раз натурально, – она снова подняла голову: – Благодарю вас, господин Победоносцев. Извините, даже вашего имени-отчества не знаю. Я ведь, знаете, взаперти жила. Муж и сам на приёмы и балы не ходил, и меня одну не пускал… Так что света я не знаю, и порядков ваших тоже…
«Од-на-ко! – подумал Константин Петрович. – То ли святая простота, то ли всё же и вправду дура…»
– Это ничего-с. Не беспокойтесь. Я распоряжусь, – пробормотал Константин Петрович. – Вы будете получать пенсион. Цесаревич уже выразил своё сочувствие. Получать вы будете пожизненно весьма значительную сумму из государственных средств… А сейчас – простите, не могу более задерживаться. Дела-с.
Он поклонился вдове, отошёл к гробу, постоял. Глянул на увеличенный и потому слегка размытый снимок с чёрной лентой.
М-да… Доигрался наш честный Маков. Ну да Бог ему судья, и земля – пухом…
Он искоса оглянулся на вдову: на этот раз она действительно плакала. Плакала совершенно беззвучно. Слёзы крупными горошинами катились по щекам, смывая пудру, затекали в углы рта. Вдруг стало понятно, что эта женщина уже очень не молода…
Константину Петровичу стало зябко. Он поёжился, чувствуя себя так, словно только что обидел дитя.
Да, именно дитя… И обидел тяжко, страшно. И непоправимо.
Он вернулся к Елизавете Яковлевне. Наклонился:
– Ваш муж был прекрасным… и честным человеком, – сказал он.
«Честным» – это слово сорвалось с губ случайно. Константину Петровичу и вовсе стало нехорошо.
Он нахлобучил шляпу и молча устремился к выходу. Но слова, громко сказанные Елизаветой Яковлевной, догнали его. У неё оказался бархатистый, глубокий голос. И этот голос услышали, конечно, все, кто находился в зале:
– Так вы за это его и убили? За то, что он честным был, – да?
Это услышали все.
Кроме мёртвых.
Победоносцев сел в карету, приказав кучеру:
– В Аничков!
И глубоко задумался.
«Мадам Макова – ещё один случайный элемент. И, кажется, нежелательный. Интересно, что ей известно? – размышлял Победоносцев под стук колёс и топот копыт. – Говорят, что близости между супругами не было; стало быть, о своих служебных тайнах Лев Саввич
ей не говорил… Но откуда же тогда – «За это вы его и убили?»…Конечно, глуповатая, вздорная баба. Да и момент такой, что могла ляпнуть что угодно. Но ведь сказала то, что сказала. И голос… Очень странный голос.
«Знает! Всё знает! – внезапно понял Константин Петрович. – А если не знает, то догадывается… Ох, прости Господи… Только не это…»
На кладбище поехали и вовсе немногочисленной компанией – человек восемь.
«Нелюди!» – думала Елизавета Яковлевна, которая ехала вслед за катафалком в министерской карете, по случаю похорон перевязанной чёрными гирляндами.
Когда въезжали на территорию монастыря, мать-игуменья вышла навстречу.
– Благодарю вас! – сказал распорядитель похорон.
– Да за что? – игуменья смотрела сурово. – Это ваши, мирские заботы. Суета… Монастырю заплачено, место выделено… Бог вам судья.
Какой-то мужик, по виду – деревенский, – остановился, увидав катафалк.
– Кого хоронят? – осведомился он у другого прохожего, господина в сером пальто. Господин стоял, сняв шляпу, и мужик принял его за кого-то, кто имеет отношение к покойному.
– Генерала, – ответил господин.
– Врёшь! – воскликнул мужик. – Генералов здесь не хоронят! Генералов-то в Лавре хоронят! Мы знаем!
– Земля что в Лавре, что в чистом поле – всюду одна, – обронил господин.
Надел шляпу, заложил руки за спину, и пошёл своей дорогой.
Мужик долго глядел ему вослед, сдвинув крестьянскую шапку на лоб и почёсывая затылок.
Когда гроб опускали в могилу, издалека донёсся громовой раскат.
– Гроза, что ли? – спросил кто-то.
Все стали задирать головы, оглядывать небо. Небо было безоблачным.
– Или пушка с крепости? Наводнение? Или холера вернулась? Вот уж пришла беда – отворяй ворота…
Возле гостиницы «Астория» творилось несуразное: одни бежали прочь от неё, другие – к ней. Свистели городовые, издалека доносился приближающийся звон колокольцев пожарной команды.
В третьем этаже гостиницы окно было выворочено, стена вокруг проёма покрыта копотью. Чёрно-серый дым валил наружу.
– Ну-ка, раздайся! – командовал полицейский чин. – Дайте дорогу пожарной команде!
Приехал градоначальник генерал Зуров.
Выйдя из кареты, ринулся в гостиницу с толпой полицейских. Ему навстречу бежал обер-полицмейстер Дворжицкий. Его лицо было испачкано копотью, он доложил:
– В одном из нумеров произошёл пожар. Уже почти потушили: вёдрами воду плескали. Сейчас вынесут постояльца. Только вид у него, доложу я вам…
Пронзительные чёрные глаза Зурова уставились на Дворжицкого:
– То есть?
Обер-полицмейстер слегка замялся, ответил, понизив голос:
– Руки оборваны…
Зуров оглядел вестибюль, приказал:
– Удалите всех посторонних. Кто же этот постоялец?
– Покамест известны лишь фамилия и звание.
Дворжицкий оглянулся на метрдотеля, стоявшего наготове с регистрационным гроссбухом в руках. Метрдотель тотчас подскочил, распахнул книгу, ткнул пальцем.