Дети погибели

Елизавета Яковлевна как-то странно скосила глаза и ответила:

– Да Бог его знает! То ли спрятан где-то в столе, то ли в министерстве остался…

Фёдор Михайлович задумался. Молчание прервала Елизавета Яковлевна:

– А вы думаете, – тихо спросила она, – что это всё из-за его бумаг?

– Что?

– То… Что Льва Саввича убили, а теперь и меня хотели. Там, на кладбище.

Фёдор Михайлович пытливо взглянул на неё, помедлил и кратко ответил:

– Возможно.

Елизавета Яковлевна снова отвернулась, всхлипнула:

– Никуда я не поеду. Надо ещё могилу поправить – провалилась совсем…

– Ну, могилу уже поправили, – отозвался Фёдор Михайлович. – На днях чугунное надгробье с крестом поставили, песку подсыпали – всё в лучшем виде.

– Кто же это постарался? – со скрытой иронией спросила Макова.

– Кто? Константин Петрович Победоносцев. Кажется, вы виделись с ним на похоронах.

– Это который в очках, на сову похож? – Елизавета Яковлевна усмехнулась. – Вот уж никогда не поверю!

– Почему же?

– Да потому… Потому, что он-то Льва Саввича и убил!

Фёдор Михайлович в изумлении откинулся на спинку стула, во все глаза глядя на Елизавету Яковлевну.

– С чего вы это взяли? – наконец выговорил он.

– А с того… Помню я, как он на Льва Саввича смотрел, на портрет в крепе… И как на меня посмотрел, выходя.

Фёдор Михайлович слегка натянуто рассмеялся:

– Ну, извините… Я Константина Петровича давно знаю и уважаю. И не могу поверить, чтобы он оказался замешан в этой истории!

– Плохо, значит, знаете! – сквозь зубы ответила Макова, повернулась к стене, завозилась, роясь под подушкой.

Потом внезапно обернулась и протянула Фёдору Михайловичу связку ключей.

– Нате… – сказала просто. – Тут и от кабинета, и от секретных ящиков в столах. И от шкапа несгораемого…

Фёдор Михайлович в изумлении смотрел на неё.

– Берите, что ли! – повысила голос Елизавета Яковлевна. – Пока не передумала. Если там бумаги такие, что из-за них убить могут, – возьмите их да унесите.

Фёдор Михайлович взял тяжёлую связку.

– Откуда же они у вас?

Елизавета Яковлевна, глядя в потолок, ответила:

– Давно сделала, со слепков… Деньги я у Льва Саввича искала… Дура.

И вдруг заплакала навзрыд.

* * *

Фёдор Михайлович вынес из кабинета две основательные связки бумаг. Сказал Ивану Ивановичу:

– Упакуйте-ка это… Хоть в чемодан, что ли. Или в ящик.

Иван Иванович посмотрел на связки. Кивнул.

– И спрячьте покуда у себя в комнате. Вечером я приду, увезу. Только помните: цены этим бумагам нет. Они сейчас человеческих жизней дороже.

Иван Иванович пытливо взглянул в глаза Фёдора Михайловича, серьёзно кивнул. Сказал вполголоса:

– Понимаем-с.

– И после о них – никому ни звука! – строго сказал Фёдор Михайлович. – Иначе… Не только хозяина потеряете… Или хозяйку. Может статься, что и собственную голову.

Дворецкий снова кивнул.

* * *

Выйдя от Маковой, Фёдор Михайлович глубоко задумался. При всей её простоте, она проницательна и откровенна. Но Константин Петрович Победоносцев? Неужели?

Фёдор Михайлович вспоминал. Победоносцев, будучи преподавателем в университете, подружился со студентом Анатолием Фёдоровичем Кони. Да так, что Кони к месту и не к месту любил поминать своего «любимого учителя». Потом Кони, завязав знакомство на немецком курорте с будущим министром юстиции Паленом, быстро пошёл вверх по служебной лестнице. Пален, став министром, тут же выписал Кони из Харькова в столицу. И через некоторое время Кони занял пост председателя окружного суда. Именно Кони сделал всё от него зависящее, чтобы эта «капитанская дочка» Засулич была оправдана. Анатолий Фёдорович грубил свидетелям, обрывал их на полуслове, ловил на неточностях. И в то же время с готовностью принимал все возражения защиты.

Кстати, вскоре после процесса Кони в очередной раз захворал и уехал в Германию на воды. Говорят, что эта странная болезнь его мучает с молодых лет: нападают вдруг приступы ипохондрии. Апатия, вялость, тоска…

Когда Анатолий Фёдорович, ещё в молодости, впервые со своей хворью обратился к врачу, тот осмотрел его, посмеялся и сказал:

– Ваша болезнь, молодой человек, лечится очень просто: езжайте в Европу, по всем столицам. И пробуйте разные сорта пива. Можно – в обществе хорошеньких барышень!

Анатолий Фёдорович тогда крепко обиделся. Но совету доктора внял, – правда, лишь отчасти: поехал в Карлсбад, на воды, и в скором времени странный приступ прошёл.

С тех пор болезнь часто настигала Анатолия Фёдоровича, причём всегда, прямо скажем, вовремя: в тот момент, когда ему грозили мнимые или вероятные служебные неприятности. Анатолий Фёдорович, предчувствуя неладное, всегда впадал в чёрную меланхолию, брал отпуск и уезжал на воды.

При этом, в особенности после оправдательного процесса Засулич, Кони слыл большим либералом, познакомился с самыми выдающимися людьми своего времени, встречался с писателем графом Толстым, был вхож во все либеральные салоны.

А Константин Петрович Победоносцев тем временем стал воспитателем наследника, цесаревича Александра Александровича. Всегда предельно вежливый, неравнодушный к искусствам, – именно Константин Петрович настоял на том, чтобы Фёдор Михайлович стал вхож в Аничков дворец. Даже читал там, в узком семейном кругу, отрывки из своих новых произведений.

С другой стороны, уже несколько лет состоя в близких отношениях с семьёй цесаревича, Победоносцев не мог не знать все тайны Аничкова дворца.

Фёдор Михайлович, глубоко задумавшись, шагал по мостовой, не замечая, что ему уступают дорогу. Это было странно: обычно дорогу встречным прохожим уступал он сам. Так и шёл нервной, подрагивающей походкой, заранее уклоняясь в сторону при виде встречного прохожего.

Скверная каторжная привычка. Но – въелась в плоть и кровь…

Так значит, вот где нужно поискать ответ: у Константина Петровича Победоносцева!

Боже мой, что творится! Какие двуличные, готовые на любой безнравственный поступок, люди! Какие воистину фантастические времена!..

* * *

Дрентельн стремительно вошёл в кабинет Комарова. Тот вскочил, одёрнул мундир:

– Ваше высокопревосходительство?..

– Не надо «превосходительств», – отмахнулся Дрентельн. – Я всего лишь проезжал мимо, решил заглянуть. Садитесь. Да и я вместе с вами…