Девочка из легенды

— Тебе еще много осталось рисовать?

— Конечно. Я еще за тебя не принимался.

— Ты пока дорисовывай, а я сейчас приду. Ирина спит. Если проснется, то ты меня позови, я во дворе буду.

И опять ушла.

Дорисовал я карикатуру. Нарисовал Нинку, очки ее нарисовал, нос острый, как клювик у воробья. Похоже получилось. Только что-то совсем не смешная карикатура вышла…

Вдруг слышу:

— Ап-чхи!

Если бы в меня из ружья выстрелили, я бы, наверно, выстрела меньше испугался, чем этого «ап-чхи»! Подскочил я, схватил свою шапку и — в коридор, а из коридора во двор.

— Пестрикова! Нинка! — кричу. — Просыпается! Чихнула!

Смотрю: во дворе никого нет. Где же Нинка? Обошел я вокруг дома и вижу: Нинка у сарая… дрова колет! Да колоть-то не умеет. Полено на землю поставит, топором по нему легонько тюкнет. Топор, конечно, после такого удара в середине полена застрянет, вытащить его у нее силы не хватает, и она начинает топором вместе с поленом землю долбить. Долбит-долбит, пока полено пополам не развалится. Тогда она очки на носу поправит и за другое полено принимается.

Увидела она меня, покраснела, топор выронила.

— Иди, — говорю, — кажется, проснулась.

Она топор к стенке прислонила и пошла домой.

…Наколол я ей дров. Вязанки три. Наколол и в сарай сложил. Потом вернулся в дом. Вхожу в комнату на цыпочках: а вдруг Ирина заново укачивается! Смотрю: Ирина преспокойно спит, а Нинка стоит в углу, лицом к стенке, и косички у нее на спине сами собой прыгают.

Ничего я ей не сказал. Тихонько взял со стола газету, свернул ее трубкой и ушел. И газету с собой унес.

А дома взял чистый лист бумаги, клей и накрепко, наглухо заклеил карикатуру.

На следующее утро пришел я в школу и повесил на стену газету. Тоська Пушкарева сначала хотела ее снять, но ребята не дали, потому что газета все-таки интересной была, хоть отдел «Сатира и юмор» и был листом бумаги заклеен. Потом Тоська попробовала этот листок отодрать, но у нее ничего не получилось. Потом стала кричать, что я не справился с общественным поручением и что она поставит вопрос обо мне на заседании совета дружины. Потом убежала куда-то. Наверно, вожатой жаловаться. Здорово мне попадет или нет?

А газету я повесил все-таки зря: нужно было на том самом листке, которым я Нинку заклеил, карикатуру на Тоську нарисовать. Такую, чтобы класс три дня подряд смеялся.

Весь первый урок ребята только о том и думали, кто же этот заклеенный висит, но так и не догадались.

А я весь первый урок тоже занят был — черту с парты стирал. Ту самую, которую позавчера утром на парте чернилами провел и которую Нинка потом подправляла. Я эту черту весь первый урок стирал. Татьяна Николаевна мне три замечания сделала.

Сначала тряпкой стирал, потом промокашкой. Весь чернилами перемазался, но все-таки стер. Нинка видела, но ничего не сказала.

Может быть, завтра что-нибудь скажет?

Последнее лето

На окнах новые занавески. На подоконниках расставлены букеты цветов, а в коридоре на полу улеглись ковровые дорожки и яркие солнечные квадраты.

У десятиклассников сегодня выпускной вечер.

Но это Светланы совершенно не касается. Пока.

За распахнутым окном стоит тишина. У молоденькой листвы в школьном саду еще не хватает сил шелестеть по-летнему. Лето в этом году запоздало.

Пускай. Пусть оно не очень спешит, это последнее школьное лето…

У дверей библиотеки, на четвертом этаже, Светлана увидела Клашу Матвееву. Клаша стояла, держа под мышкой толстую книгу, и смотрела на Светлану исподлобья.

— Клашка, ты зачем в школе?

— Книгу вот принесла сдать, — нехотя ответила Клаша, — да библиотека закрыта.

— Так иди домой. Потом придешь, сдашь.

Клаша прислонилась спиной к стенке и сказала:

— Нет уж, я дождусь.

Светлана сунула ей в лицо красную гвоздику.

— Вот. Выпала из букета. Стебелек отломился. Пахнет?

— Нет, — мотнула Клаша головой. — Не пахнет. Светлана вздохнула и пристроила гвоздичку в волосах над ухом.

— А я цветы десятому «Б» относила. Они еще вчера заказывали. Для учителей. Я в каждый букет побольше цветов насовала. А мама увидела, все букеты растребушила и по-своему сама их уложила. Обидно! Ведь для наших же учителей!

— А ты бы с ней поругалась.

— А я не ругаюсь с мамой.

— Зря.

— Почему ты не любишь мою маму, Клашка?..

Клашка презрительно дернула плечом.

— Вредная ты, Клашка, — сказала Светлана. — Не хочу с тобой больше разговаривать.

Она круто повернулась и пошла по коридору к двери, не оглядываясь на Клашу.

Разговоры с Клашей кончались почти всегда одинаково…

— Клашка противная! — сказала Светлана матери, вернувшись домой. — Я сейчас с ней опять поругалась.

Мать оторвалась от работы.

— Помнишь, Света, в четвертом классе я просила учительницу рассадить вас по разным нартам? Почему же вы потом опять сели вместе?

— Не знаю, — пожала плечами Светлана. — Привыкли как-то.

— Кушай пирог, Светик. Еще не остыл, теплый.

— Уже спекла? Когда же ты успела?

— Успела. Я и насчет дачи сегодня уже успела договориться. Недалеко от Гурзуфа. Хозяйка здешняя. Тетя Мария ее хорошо знает. У тебя будет отдельная комната. Отдохнешь по-настоящему.

— А ты?

— У меня же работа. Я уж как-нибудь потом.

Мать поступила работать надомницей в какую-то артель. Шьет что-то странное, непонятное, черного цвета. Платья не платья, халаты не халаты. «Это такие спецовки», — пояснила Светлане мать.

— Знаешь, мама, а Клашка едет в пионерский лагерь. На месяц. Работать вожатой. Говорит, что будут платить настоящую зарплату.

— Ну и пускай едет.

— А если мне тоже туда?

— Ну вот! Выдумала! В последнее-то лето! Хватит того, что месяц на заводе моталась. Десятый класс на носу, а она: «Вожатой поеду!» Придумала!