Девочка на холме

…

Воцарился хаос. Все куда-то бежали, что-то кричали, и в бесконечном потоке взбудораженных эльфов я окончательно потеряла из виду маленькую эльфийскую королеву. Мою… бабушку.

Это слово далось мне с трудом. Принять то, что твоя бабушка не умерла где-то там, на плантациях южных территорий, а восседала на троне на волшебном острове, оказалось архи сложным. Подсознательно я все время сравнивала свою ново приобретенную родственницу с мамой, какой я ее помнила, но едва мне удавалось поймать за хвост мамин образ, как он тут же ускользал, расплывался и снова становился чем-то далеким и непостижимым. У нее были каштановые волосы, как у меня, это я помнила точно. А еще она улыбалась так широко и заразительно, что вместе с ней невозможно было не улыбаться.

А еще мама читала нам с Роджером сказки. Про принцесс, фей, драконов и маленьких лесных человечков. Подробности я начинала припоминать только сейчас, точно заслонка, отделявшая меня от прошлого, немного отворилась, и сквозь крохотную щелочку я могла наблюдать за тем, что было когда-то.

Это случилось как раз за несколько дней до маминого исчезновения. В тот вечер она была необычайно взволнована, ее взгляд постоянно метался в сторону приоткрытого окна, как будто она ждала кого-то, кто должен там появиться. Сидя на краюшке кровати и прижимая меня к себе, Мелисса тихо еле слышно вздыхала и временами поглядывала на моего старшего брата, которому тогда было, кажется, девять. Роджер самозабвенно рисовал, распластавшись на полу и подложив левую ладонь себе под подбородок, какой-то пейзаж цветными мелками. Отросшие волосы цвета горького шоколада редкими прядями падали на лицо, а на лице мальчика отображалась крайняя сосредоточенность.

— Что ты рисуешь, милый? — В воспоминаниях мамин голос звучал нечетко, с шипениями и помехами, но одно оставалось неизменным — та любовь, которой было пропитано каждое слово, слетавшее с уст Мелиссы.

Роджер растянул пухлые губы в довольной ухмылке и приподнял на маму глаза, глубокие и бездонные. И мне, и брату глаза достались от мамы.

Имея такую красивую мать, трудно потом было приспособиться к Ллевелин, которая красотой особой не блистала, а если что-то у нее местами и блестело, то естесственного и привлекательного там было мало. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему мы с братом так невзлюбили мачеху — ревность и обида застилали все прочие чувства, и редкие достоинства Ллевелин с успехом тонули в ворохе ее недостатков. С другой стороны, это было нормально. Большинство детей именно так и относятся к своим мачехам и отчимам, особенно, если они не отвечают поставленным идеалам. Моя мачеха оказалась идеальной жертвой для ненависти — она была недалекой приземленной женщиной, но папе, который долго приходил в себя после маминого исчезновения, в сложившейся ситуации трудно бы было поладить с женщиной другого склада ума. Ллевелин его… развлекала, что ли.

И теперь, уже много лет спустя, я понимаю, что именно мачеха помогла отцу вернуться к жизни и снова начать писать романы.

— Помнишь, ты рассказывала нам вчера сказку про черную королеву фей и ее дочку, которая полюбила смертного человека и осталась вместе с ним? — тихо спросил Роджер. Брат не очень-то любил афишировать то, с каким восторгом и трепетом он обычно слушал мамины истории (еще бы — он ведь был мальчиком, да, к тому же, ему было уже девять лет — какие тут сказки?!). — Еще ты говорила про волшебный лес, полный всякого волшебства и чудес. Там деревья с синими лепесточками, а еще светит розовое солнце.

Брат приподнял свой рисунок маленькими пальчиками, чтобы маме (а заодно и мне) было лучше видно, а затем продолжил:

— Этот лес заканчивается черной пропастью, если прыгнуть в которую, можно попасть в наш мир.

Маленькая я осторожно хихикнула над фантазиями братца, но Мелисса, как ни странно, отнеслась к словам сына весьма серьезно.

— Это чудесно, Роджер, — искренне произнесла она, отчего я даже немного смутилась. Мама всегда была немного странной, но от ее странностей дух захватывало. Мне всегда хотелось быть хоть чем-то похожей на нее по характеру, а не только глазами и цветом волос.

Прохладный летний ветерок внезапно ворвался в окно и ударил меня по щекам. Усмехнувшись проказнику-ветру вслед, мама прижала меня к себе еще сильнее и стала напевать себе под нос одну из тех мелодий, которые она нам обычно пела перед сном. Даже сквозь пыль воспоминаний голос Мелиссы казался мне самым прекрасным звуком, который мне доводилось когда-нибудь слышать в этой вселенной. В такие моменты особенно четко чувствовался исходящий от маминого тела свет, будто внутри нее загоралась какая-то лампочка.

Послышался щелчок включившегося в гостиной телевизора, и звуки бейсбола стали пробиваться даже сквозь бетонную стенку. Папа никогда не пропускал воскресных матчей.

А затем фоновый шум из моих детских откровений сменился на какой-то другой звук — более громкий и более настойчивый. Вернувшись в реальность, я осознала, что вокруг меня все еще творилось что-то невообразимое: эльфы метались из угла в угол; открылась парадная дверь, и в зале стали появляться новые эльфы, которые сливались с общим потоком и образовывали шар хаоса, который катался туда-сюда, издавая при этом странные бурлящие звуки.

Краем глаза я заметила, что из небольшой ранки, что я умудрилась себе сделать, все еще текла кровь: крупные алые капли подкатывались к запястью и бесшумно падали на пол, попадая мне на босые ноги. Наверное, стрелы у Альмарина были какими-то особенными, раз при столь несерьезной ране я теряла столько много крови. (О том, что они и вовсе могли оказаться отравленными, я старалась не думать.)

Радовало во всей этой суматохе только одно: про меня, кажется, каким-то чудом все внезапно забыли.

Я стала аккуратно пробираться в сторону выхода, пока самые умные не успели спохватиться моего отсутствия. Меня могло выдать разве что дикое сердцебиение, но тому, кто хотел отыскать меня, не потребовалось бы даже прислушиваться.

— Подожди, девочка. — Чья-то холодная ладонь обвилась вокруг моего запястья в тот самый момент, когда я уже спускалась по кишащей волшебными существами лестнице. Возбужденные внезапным переворотом дриады, маленькие бородатые гномы и крохотные порхающие пикси разом устремились к месту событий. Еще никогда прежде я не видела сразу столько представителей волшебного народца одновременно, но, к сожалению, мне было некогда рассматривать их изящные черты и полупрозрачные почти стрекозиные крылышки.

Чертыхнувшись про себя, я обернулась.

Тед смотрел на меня серьезно, но мне на мгновение показалось, будто он вовсе не злится на меня из-за произошедшего.

— Идем, — одними губами произнес он и потащил меня куда-то в проулок, где не оказалось ни одной живой души.

Я даже не сопротивлялась. Впрочем, с Тедом спорить было как всегда бесполезно.

Едва мы оказались одни, Тед отступил от меня на шаг назад — быстро и резко, будто я была чем-то больна, — а затем прищурил свои и без того раскосые глаза. Кончики длинных ушей еле заметно подрагивали, точно он использовал их как радары, пытаясь уловить в воздухе мое настроение.

Секунды тянулись бесконечно. Отвести взгляд мне бы не хватило смелости, но ощущать на себе пристальное внимание этих холодных стеклянных глаз было выше моих сил. Эльфийское обличье Теда до сих пор казалось мне чем-то противоестественным, несмотря на то, что за последние несколько дней я успела повстречать и не таких тварей.

Наконец, эльф принял какое-то решение и без слов протянул вперед ладонь с длинными хрупкими пальцами. (Казалось, прикоснешься к его руке, как она тут же рассыплется, как сосулька из рыхлого льда.)