Девочка на шаре
Шрифт:
— Сравнение с колбасой прекрасное. Монтажера вашего я не видел, а сам, конечно, никаких показаний давать не буду. Ну подумайте, милый Сергей Борисович, как я вообще могу признать, что таковые съемки существовали в моем ведении? Это же антигосударственная выходка! И что, я оставил ее незамеченной? Как вы себе это мыслите? У вас же отменное драматургическое мышление!
Разговор с Долгоруким исчерпал себя, и через десять минут Эйсбар уже шел по бульвару, чувствуя смутно, что его заговорили, закружили и увели в сторону от существа дела. Обвели вокруг пальца как неразумное дитя? Но зачем? Он скрипнул зубами. Неожиданно выглянуло солнце, заискрились влажные края тротуара, и он вспомнил день два с половиной года назад, когда он вышел после первой встречи с Долгоруким и казался себя великаньим персонажем с картины Кустодиева. Он подходил тогда
В редакции «Муравейника» ему улыбались толстые щеки, впавшие — наливали водку, барышня в засаленной юбке пыталась повиснуть у него на шее, но опровержение писать отказались.
— Писал сей опус Серж Головецкий, но вчера он и укатил в Китай. Там революционные волнения. Усвистал Серж на транссибирском экспрессе, уже где-то около Царицына бражничает, — вещал некий редакторский чин, поглаживая бороду. — А остальные не в теме. А дельце тонкое… Ох какое тонкое… Так что извините.
В монтажной было по-прежнему тихо. Викентий будто испарился. Эйсбар вспомнил, что монтажер рассказывал про брата, который живет в Серебряном Бору, небольшом поселке на окраине города. Наверное, дом найти будет не сложно. Напротив тира у пруда. Понимая, что суетой дает пищу мороку, Эйсбар все же потащился в Серебряный Бор. Таксомотор несся по новенькому Петербургскому проспекту, и мерное движение по прямой опять успокоило его. В лесочке, который и звался Серебряным Бором, гуляли дети с боннами, звенел птичьими голосами весенний воздух, и Эйсбару на секунду показалось, что из грубой Москвы он перенесся куда-то за границу. Напротив тира действительно стояла милая дачка с круглыми окнами и дверью, вырезанной овалом. Видно, что делал хороший архитектор. Брат Викентия оказался приветливым ироничным профессором. Пригласил Эйсбара к самовару и, хохоча, поведал, что Викентий был него пару дней назад, как обычно, занял денег.
— Вот, собственно, и все, что могу сказать. Наверное, опять проигрался в пух! Вы не знали, что он делает ставки на ипподроме? Уже несколько лет! Надеется получить куш и пустить его на свои технические разработки. Ну вы понимаете — здесь мы имеем дело с целым выводком мыльных пузырей! Уток на нашем пруду видели — птицы в теле, не правда ли? Вот таких же рубенсовских форм и мыльные пузыри.
Эйсбар, не снимая пальто, присел к столу, пил чай и хмуро молчал.
— Посмотрел бы я, сударь, как бы вы хохотали, будучи на моем месте, — произнес он наконец. Эйсбар взял из сухарницы несколько баранок и распрощался с доброхотом.
Около будочки тира крутились два мальчугана — то подходили к прилавку, то, прыснув, отбегали в сторону.
— Боятся, коротышки, взять в руки ружье, но рано или поздно поймут, что плюшевого павлина иначе как выстрелом не прикарманить, — говорил, приветствуя Эйсбара, владелец тира. Эйсбар усмехнулся: «плюшевым павлином» он назвал сегодня Долгорукого. — Сколько пулек желаете, господин хороший? — суетился хозяин, заполучивший наконец клиента.
— Да я, знаете, не очень в этом деле понимаю, — сказал Эйсбар, однако уже позволял снять с себя пальто и разминал плечи.
Холеный тонкий приклад оказался очень удобным, в павильоне зажегся свет, на стенде забегали фигурки-мишени. Сухой щелчок выстрела прозвучал недостающей нотой в звуковом маскараде, который происходил у Эйсбара в голове.
— Рука у вас крепкая… Как позволите величать?
— Сергей Борисович.
— Да-с, крепкая. Однако павлины сразу в руки не даются. Желаете еще пулек?
Эйсбар покачал головой.
— Дайте лучше мальчишкам пострелять — я заплачу.
— Как угодно, сударь.
«Итак, Викентий — игрок, я сам — стрелок, — стучало у Эйсбара в голове. — Малышка Ленни — авангардист, которому прочат мировое имя. Булочник завтра окажется балетмейстером, а Жоренька — собственником сибирской магистрали. Все не то, чем кажется. Не то…» Он переходил мостик над прудом, под которым собралась целая стая уток, и вдруг наперерез им двинулся из камышей черный лебедь. Он стремительно мчался по поверхности воды, пеня ее лапами. Эта кутерьма была неожиданным взрывом — секунду назад
Эйсбар подумал, как молодо и покойно в лесу, как корабельные сосны, пахнущие смолой, похожи на картинки в детском учебнике природоведения. И ярко-розовый клевер, и свежая июльская трава — все выглядит слишком девственным, чтобы быть настоящим. Лебедь между тем разогнал мелкую птицу и в одиночестве царственно кружил в центре пруда. «Выправка надменная — как у Александриди в ранний период его безумия. Где же этот хлыщ?»Вдруг он вспомнил, что здесь, в Серебряном Бору, они когда-то были с Жоренькой на поганой дачке. Творилось там довольно немыслимое, гниловатый запах гашиша стоял в саду плотным туманом, и толстушка-хозяйка, помнится, уверяла, что он очень полезен для овощных культур — особенно чарует морковку. Впрочем, помнится, ее фарфоровый ротик был в некотором смысле неплох и готов на многое. Жоренька, кажется, был частым посетителем милого притончика. На какой же улице это было? Эйсбар пошел по наитию — миновал пролесок, липовую аллею, вдоль которой стояли деревянные дачи начала века, свернул в сторону реки и уткнулся в знакомый дом: горизонтали и вертикали темного дерева, финская конструкция.
Его пустили без удивления, как будто бы он был даже зван. Странным образом в доме чувствовалось смещение времени: шторы опущены, общество — человек семь, не больше — одето по-вечернему и явно готовится к ужину. Висел небольшой запах перегара, перебиваемый парами отличного коньяка, где-то в задней комнате то ли заканчивался концерт, то ли играла пластинка — звуки скрипки прерывались жидкими аплодисментами, прозвенел крик «браво!», и все стихло. К столу вышло еще двое. Хозяйка, дама с фарфоровой кожей и упругими, как у малыша-бутуза, щеками, кажется, вспомнила Эйсбара, и румянец оказался ей к лицу. Кухарка внесла блюдо с птицей. Весь этот разгар вечернего праздничного веселья виделся несколько странным в будничное утро: будто в доме часовая стрелка пущена в другую сторону. Эйсбара приняли за своего, усадили за стол, начались тосты. Эйсбар в нетерпении ерзал на стуле. Минут через десять, улучив момент, он подошел к хозяйке и, не пускаясь в долгие объяснения, поинтересовался, нет ли тут где-нибудь на антресолях господина Александриди.
— Александриди… — мечтательно повторила толстушка. — Ах, если бы! С ним очень весело! Да и с вами мы не скучали, — пропела она, глядя Эйсбару в глаза.
Он увидел, что сфокусировать взгляд она не может и пребывает, вероятно, в сладком тумане грезы. Так же чувствовал себя и ее супруг — господин чиновничьего вида с треугольной бородкой и в сюртуке. Контраст между мещанской внешностью этой пары и ухмылками разодетых бесов, которые, совершенно очевидно, правили их рассудком, был презабавнейший. Эйсбар оставил их и прошел по задним комнатам — вдруг Жоренька где валяется. Но — нет. В кабинете крутилась под иглой патефона закончившаяся пластинка. Эйсбар машинально поставил новую. Собрался было уходить, но вдруг передумал. Решил дать себе короткую паузу: выманил фарфоровую из гостиной, затолкал в одну из спален — собственно, кто кого толкал — и позволил ей занять ее бестолковый рот хоть каким-то стоящим делом.
— Вспомнил. У вас редкого оттенка зеленые глаза, — произнес он, глядя сверху вниз на ее старания. — И кажется, правый и левый — несколько разного цвета, не правда ли? — Дама кивнула. Потом приостановилась:
— Хотите, пригласим кого-нибудь из гостей? — спросила она Эйсбара, меланхолично улыбаясь. — Было бы неплохо.
— О, это, милая, оставим для Александриди. Мне уж теперь не до того. Но где искать оболтуса, не подскажите? Дайте хоть какую-то идею!
Фарфоровая, не отнимая рта, произвела пальцами пантомиму — дескать, напишу адресок. И написала, пока Эйсбар приводил в порядок костюм.
Пока он добирался до города, начало смеркаться. Заехал в монтажную — пустые хлопоты. Стул Викентия пуст, одиноко стоит на столе его вымытая чашка, в которую обычно налит крепкий сладкий чай. Эйсбар достал из кармана записку с каракулями Фарфоровой: адресок отсылал на Олений Вал. Наверное, где-то в Сокольниках. Однако длинному дню с чумными разговорами и дачными утками пора было кончаться. Хотелось домой, в свое тепло, заказать из ближайшей ресторации ужин и посидеть в тишине за куском мяса и стаканом портвейна. Бросить все — снимать детективы. Уехать… Куда? В Крыму построили русский Холливуд. Нет, там уже наверняка слишком многолюдно. В Сибири студий нет. Лучше в Берлин — немцам понравилась «Защита Зимнего», точно дадут работу.