Девочка Прасковья

рядом со мной, вздыхал и, утирая платком свою лысую голову, говорил: «Эх, гроза

будет страшная! Скорей бы нам переправиться…» Кроме него, похоже, больше

никто не верил в то, что погода может резко испортиться. Не верил в это и я, не

хотел даже думать о том, что что-то вмешается в ход нашего возвращения и

задержит

нас тут еще на пару дней. Тогда я впервые за долгое время чувствовал себя вновь

бодрым и веселым. Еще бы! Ведь время ожидания заканчивалось и все плохое уже

оставалось позади! Вечером поезд помчит меня к дому и через несколько дней

опять начнутся сладостные сборы в Египет. Я был уверен, что теперь-то уж ничто

не помешает нам осуществить желаемое, так как вчера звонила мама и сказала, что

папку отпустили отдыхать и что он поедет устраивать наши путевки в

турагентстве.

Короче, в тот день,

двадцать седьмого июля, я был счастливее всех туристов, садившихся на

старенький паром. И я мысленно благодарил тетю Клаву за то, что она предложила

мне эту поездку на Урал, которая помогла пережить хандру и дождаться нового

путешествия в Египет. Эх, будет тогда чем похвалиться друзьям, когда в сентябре

мы вновь соберемся все вместе под сводами нашей сто восьмой школы! От

предстоящих впечатлений аж дух захватывало! И уж никакие там грозы, бурные реки

и комары не могли помешать мне вернуться домой! Вот о чем думал я, поднимаясь

на большой скрипучий паром, и даже представить себе не мог, что мое странствие

по лесам и горам на самом-то деле только еще начинается! Скажи мне тогда кто об

этом, я бы точно искупал его в бурных потоках реки, плескавшихся за кормой

нашего прямоугольного судна. И тем не менее, вступив на паром, я тем самым

вышел на старт своего нового путешествия, но только не домой, и уж тем более не

в Египет, а обратно в непролазные дебри Северного Урала.

Примерно через полчаса

погрузка закончилась, и паром, ведомый загорелым, коротко стриженным крепышом в

тельняшке, брезентовых брюках и стоптанных кирзачах, не спеша, скрипя и

постанывая, неохотно отчалил от берега. Я помахал лесу рукой и мысленно

распрощался с тайгой. Тетя Клава, усевшись рядом со старичком, который зачем-то

вез домой камни, завела с ним оживленную беседу о посещении деревянного

монастыря. Я, чтобы не мешать им, отошел в угол и расположился на каких-то

серых тюках и ящиках. Парило страшно. Густое марево клубилось над водой и над

высокими кронами удаляющихся сосен. Постоянно хотелось пить. Заняться было

нечем. Батарейки в моем плейере уже давно сели, и поэтому даже послушать музыку

не представлялось возможным. От нечего делать я тогда начал рассматривать паром

и его пассажиров. Всего нас было человек тридцать пять. Двадцать шесть —туристы, а остальные — местные жители, переправлявшиеся по своим делам на

другой берег. Кроме людей на палубе находились и какие-то грузы: кроме тюков, на которых я сидел, рядом стояли еще большие маслянистые железные бочки, громоздился

штабель коробок с овощами и фруктами, лежали длинные свертки сетей и брезента.

Две старушки в белых платочках и фартуках переправлялись, сидя прямо на конной

повозке, загруженной алюминиевыми бидонами из-под молока. Женщины сидели на

телеге, свесив ножки, и с любопытством разглядывали городских, то бишь нас —туристов. В противоположном углу парома стоял большой металлический бак для

воды, прикрытый серым тентом. Паромщик иногда извлекал из походного

холодильника куски льда и опускал их в бак. Пассажиры наливали холодную воду в

кружки, не спеша пили, кряхтели, причмокивали губами от удовольствия. Наблюдая

за людьми, я вдруг отметил странность: на пароме было всего пять взрослых

мужчин — паромщик и какой-то однорукий мужик лет пятидесяти в изрядно потертом

желтоватом пиджаке, у ног которого стояла большая корзина с гусями — это были

местные. Остальные — из числа туристов. Два старичка: один тот, что вез

камушки, и другой — шустряк с совершенно седой головой, одетый в спортивный

костюм и теперь сидевший над своей торбой, наполненной малиной, и аккуратно

выуживавший из нее сор и насекомых. Последним мужчиной был высокий сухой

очкарик неопределенного возраста, который неплохо играл на гитаре и пел на

привалах бардовские песни. Он путешествовал с двумя дочками-близняшками лет

десяти-двенадцати отроду. Все остальное поголовье пассажиров составляли женщины

средних лет, бабульки и дети, как говорится, до шестнадцати лет. Пацанов

примерно моего возраста было всего двое. Один — заядлый следопыт и ботаник. Он

все

время похода собирал какой-то гербарий, ловил бабочек и гусениц, зачем-то даже

посадил в банку отвратительного желтого паука. Помню, я еще помогал ему ловить

большую изумрудную ящерку, которую пацан успел окрестить «хозяйкой медной

горы». Надо признаться, что тогда нам достался вовсе не каменный цветок, а

всего лишь дергавшийся хвостик рептилии. Другой парнишка, кажется его звали

Фомка, ни с кем не желал знакомиться, ибо в этом походе приударил за одной

блондинкой, являющейся внучкой спортивного старичка, и все свободное время

развлекал ее разными приколами, стараясь изо всех сил понравиться. Шут

гороховый… Поэтому, что и говорить, новых друзей в этом путешествии я не

приобрел, а вот одного врага нажил. И что удивительно, им оказалась обычная

девчонка, примерно моего возраста, худенькая, русоволосая, сероглазая, в

простецком деревенском платьице. Я невзлюбил ее с первых дней похода. Ибо она

была какая-то не такая, как все, и все-то в ней было странным и сильно меня

раздражало. Судите сами. Прическу она носила такую, каких сейчас, пожалуй, нигде и не встретишь — две озорные косички до плеч, да еще и повязывала на