Девушка из Стамбула
Шрифт:
Мадам Марика, стоявшая рядом, сказала:
– Это не мальчишка, а бесёнок какой-то, нет дерева, на которое он не залез бы. На земле ни одной сосновой шишки не осталось, всё подобрал.
Служанка принесла небольшую газовую плиту со сковородой. Ханум снова потрогала самовар и, видимо, на этот раз осталась довольной. Она сняла крышку с принесённого ею казана. Служанка разожгла газовую плиту. Самовар тем временем вскипел и из него повалил густой пар. Ханум, заварив в довольно большом чайнике чай, посадила его на самовар. Сковороду с маслом поставила на плиту. Бей-эфенде сел во главе стола и велел детям вымыть руки. Ханум ложкой черпала из казана тесто и осторожно выливала в масло. Тесто, скворча и шипя, начало жариться.
– Что они готовят? – спросила Загида.
– Мучное блюдо.
Загида смотрела в окно так, чтобы её не было видно. Вот мать что-то сказала Сююм. Девочка встала на место матери и продолжила жарить блины. Мать села напротив мужа. Гульчачак наливала чай.
Какая отрадная картина, смотреть – одно удовольствие!
Загида прислушивалась к разговору, однако всё услышать не удавалось, долетали лишь отдельные слова.
Вот отец семейства поставил перед собой полную чашку и сказал:
– Бисмилла [12] .
Остальные, как по команде, сделали то же. Взрослые и дети, дождавшись своей очереди, тянулись за блинами. Чаепитие началось. Минут пять, примерно, за столом было тихо, лишь клокотал, испуская пары, самовар да шипела сковорода. Гульчачак зорко следила за тем, чтобы чашки родственников не пустовали, тотчас наполняла их вновь.
Начались разговоры. Но, поскольку говорили тихо, Загида ничего не поняла. Внезапно тишина взорвалась громким смехом. Смеялись все – отец, мать, дети. Загида смотрела на них с завистью. Прошло несколько часов, а чаепитию и смеху в саду не было конца. Но вот даже самовар, похоже, устал, огонь в нём погас.
12
Бисмилла – сокращённая форма фразы «Бисмилляхир- рахманир-рахим» – «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного», произносимой мусульманами перед началом какого- либо дела и перед едой.
Счастье, радость семьи с отцом, матерью, детьми ободрили Загиду, заставили забыть о своих невзгодах. Она вышла на улицу и, поговорив немного со знакомыми соседями, весело зашагала к морю.
После моря зашла в сосновый лес. Когда вернулась домой, уже вечерело, и они с мадам Марикой сели ужинать. Потом Загида пошла к себе, чтобы, вытянувшись на диване, отдохнуть немного. Оказалось, что соседи снова собрались в саду. Разница была в том, что помимо знакомых ей членов семейства за столом сидела ещё одна семья со своими детьми. Снова шумел и пыхтел самовар, чашки беспрерывно наполнялись чаем… В этот раз не было ни газовой плиты, ни мучного угощения. Стол ломился от множества разнообразных изделий из теста.
Загида, не зажигая огня, расположилась возле окна. При свете электрических ламп, подвешенных на ветвях деревьев, ей всё было хорошо видно. Удобно устроившись, она продолжала наблюдение. Ей почему-то было очень интересно знать об этой семье всё. Казалось, из разговоров незнакомых людей ей откроется нечто очень важное, совершенно необходимое ей в жизни, и она не отходила от окна ни на шаг. Но в саду звучали лишь приглушённые голоса, словно беседующие договорились что-то утаить от Загиды. Опустевшие чашки между тем наполнялись вновь и вновь.
Вот подросток сбегал в дом и вынес гитару. Отец стал наигрывать мелодию, незнакомую Загиде. При повторе гости подхватили её. Песня не была похожа ни на турецкую, ни на французскую. Загида вся обратилась в слух, силясь понять, о чём поют, но до неё доносились лишь отдельные искажённые турецкие слова.
Дети хором пели припев. Получалось довольно стройно и мило. Бей заиграл другую мелодию. Хозяйка с гостьей исполнили её дуэтом. Зазвучала плясовая. Две девочки и два мальчика приготовились плясать. Взрослые стали хлопать в ладоши и петь: «Бас, кызым [13] , Апипа…». Гитара прибавила темп. Куплеты в исполнении певцов тоже зазвучали споро.
13
Кызым –
доченька.Загиде удалось запомнить лишь несколько слов. Маленький мальчик продекламировал стихи. Взрослые хлопали в ладоши, говоря: «Машалла! Молодец!». Потом дети пели вместе, построившись, как на сцене. Наконец инженер-эфенде сам исполнил протяжную и сложную для исполнения песню. Голос его дрожал от волнения, и душа, казалось, обливается слезами. Он пел с большим чувством, и песня его летела далеко-далеко. Загида не могла знать, что в синей дали поднимаются родные его Уральские горы, широко разлились воды великой Идели. Он словно хотел, чтобы голос его услышали мать и отец, весь его далёкий край. Помолчав, словно ожидая ответного отзвука с родины, инженер запел другую столь же протяжную песню. Гости слушали его с великим волнением.
Песня, от которой сжималось сердце и навёртывались на глаза слёзы, погрузила Загиду в печаль. Ей хотелось запомнить хотя бы небольшой фрагмент этой необыкновенной мелодии, однако, кроме слов «кара урман, кара урман», она ничего не могла запомнить – ни одной ноты, ни единого слова!
Загида почувствовала усталость от избытка впечатлений сегодняшнего дня, но не могла найти силы, чтобы оторвать себя от кресла, переключить внимание на что-то другое.
Гости наконец стали прощаться. Дети пошли в дом. Лампы погасли. Загида без сил упала на кровать и вскоре забылась сном. Но полученные за день впечатления не оставляли её – всю ночь снились самые разнообразные сны. Являлись то бабушка, то мать с детьми и все пели хором. То «Кара урман» повторят много раз, то спляшут «Апипу» [14] .
14
«Кара урман», «Апипа» – татарские народные песни.
Загида проснулась рано.
– Как бы инженер этот моим татарским родителем не оказался! – пробормотала она. – А почему бы и нет? Всё сходится. Только этот человек культурный, а мой предок был грубым простолюдином, бессовестным и невоспитанным…
Догадка, случайно пришедшая в голову, уже не покидала её. Во время завтрака она постаралась выведать у мадам Марики, что за люди эти живущие по соседству татары, но поскольку подробного ответа не получила, решила пойти к мадам Алании, хозяйке дома, в котором жили вчерашние гости инженера, и расспросить её, что за человек этот инженер, кто его жена и единственная ли она у него. Так, с помощью татарской семьи она рассчитывала напасть на след исчезнувшего отца. А возможно, ей удастся раскрыть тайну родителей – матери, по вине которой она осталась сиротой, и отца?
– Чего тебе не хватает, дорогая? – сказала мадам Марика, узнав об её намерении, но отговаривать не стала, и Загида, охваченная решимостью узнать всё, собралась к мадам Алании.
Прежде чем выйти из комнаты, она подошла к окну, чтобы узнать, чем занимаются соседи. Там уже позавтракали, и дети собираются с отцом к морю. Девочки в фартуках хлопочут возле стола. Сама ханум возится с тестом. Сююм перемешивает в большом блюде фарш. Гульчачак нарезает кофейной чашечкой из тонко раскатанного теста кружочки. Сююм кладёт на эти кружочки немного фарша и, ловко присобрав тесто, лепит круглые шарики (у татар они называются пельменями – это их национальное блюдо) и рядами выстраивает на покрытой полотенцем доске. Они не спеша переговариваются, смеются, а иногда громко, от души хохочут.
Прячась за кружевной занавеской, Загида, как и вчера, с неубывающим интересом наблюдала за ними. Так времени прошло порядком. Вдруг с нижнего этажа послышался голос мадам:
– Загида! Загида!
Девушка бегом спустилась вниз. Новость, которую сообщила мадам, превзошла все её ожидания. Ханум оказалась второй женой инженера. Она – дочь доктора из Искешахара. Первая жена, уроженка Стамбула, некогда, якобы, сбежала от него. Зовут инженера Вахит. Лет двадцать он работал инженером в пригородах Анатолии, а теперь занимается оборонительными сооружениями Стамбула. В конце каждой недели он один-два дня проводит в семье. У него есть такая возможность, потому что занимает высокий пост.