Девушка с прошлым

Наконец, машина будто врылась колесами в какой-то вал. Остановились. С задержанных с силой сдернули шлемы. Вытолкали директора и жену из машины – на залитое водой поле. Как только глаза привыкли к темноте, Юрий Алексеевич разглядел, что это была складская площадка: ящики, металлолом, крытые грузовики, нагроможденные друг на друга железнодорожные контейнеры.

– Юра… – он услышал неподдельный ужас в шепоте жены. – Направо повернись, смотри…

Направо за деревьями поднималась труба крематория. Это место он распознал без труда. Слишком часто приходилось ему бывать здесь в последние годы. Не так уж стары были его сверстники и друзья, но после пятидесяти пошло их косить – кого инфаркты, кого аварии. Последние всегда были странными – случались они чуть ли не на пустых дорогах.

– Юра… – голос жены дрожал. Не касаясь ее, он почувствовал, что всю ее колотило, и это состояние липкого ужаса вот-вот было готово передаться и мужу.

– Молчи! – властно приказал он.

С ржавым скрежетом распахнули один из контейнеров. Пахнуло чем-то затхлым и смрадным. Туда и втащили супругов. Сняли с обоих наручники. Захлопнули контейнер, не оставив не единого просвета. Полная темнота.

Жена ощутила, как по ее лицу вдруг проехались чьи-то босые холодные ноги. Она завизжала, близкая к истерике:

– Юра, кто здесь?

Никто не откликался. Подпольная тюрьма, что ли, в этом контейнере, раз где-то наверху устроены нары. Ноги качнулись, коснулись лица и Юрия Алексеевича.

– Эй, постоялец, теперь нас много, так что ты поосторожнее, – поприветствовал он молчаливого сокамерника. Жена нащупала в кармане плаща зажигалку. Спички директора остались в пиджаке, брошенном в машине. Как и телефон, а как бы пригодился он сейчас!

– Эй, парень, ты скажи нам, что здесь такое?

Жена посветила в сторону нар. Тех не оказалось.

Было иное, заставившее замолчать их обоих. Под крышей на крюке раскачивался окровавленный, истерзанный пытками труп. Жена потеряла сознание.

Сколько времени провели они в этом контейнере? Сутки, двое? Они уже ничего не понимали. Часы были сняты вместе с наручниками.

Юрий Алексеевич начал опасаться за разум своей жены. Провести даже и час в этом замкнутом пространстве ледяного контейнера, под начавшим разлагаться трупом…

Юрий Алексеевич понял: что бы там дальше с ними ни сделали, он должен спасать свою жену уже сейчас. И он начал говорить. Без остановки – желая только слышать хотя бы какой-то ее отклик: да, нет…

Странное дело: получалось так, что в последние годы им все как-то некогда было поговорить друг с другом – так, как могли они говорить в далекой молодости, когда, уложив спать Алешку, засиживались чуть не до утра на кухоньке своей райцентровской хрущевки и тихо, вполголоса, чтобы не разбудить сына, перебирали свои дела, вспоминали студенческие годы, стройотряд, их роман в яблоневом саду, сухие веточки, падавшие на обгорелые плечи Ирины… Потом сын как-то незаметно вырос, уехал в Ленинград учиться. Не стало забот о его оценках, о простуженном горле, тревог вокруг первых его влюбленностей – и исчезло нечто, объединявшее мужа и жену. Говорить ей о своих делах на заводе? Ему это и в голову не приходило. Она жила своей школой, он – своим производством. Ему казалось ненужным посвящать ее в свою жизнь. Чувства… Какие там чувства могли оставаться почти через тридцать лет общей жизни? А здесь, когда он держал Ирину на коленях, чтобы не дать ей замерзнуть в ее нервной тряске – маленькую и легкую, когда не видно было лиц, измененных беспощадным временем, что-то вдруг надломилось в самом Юрии Алексеевиче, властном и жестком человеке. Только он мог спасти сейчас свою Ирину. И он говорил, говорил. Не о том, как они выберутся – контейнер был закрыт снаружи на засов…

Он рассказывал ей о беспределе, творящемся в Питере. О бандитах, с которыми им, к их беде, пришлось иметь дело. Здесь, недалеко от крематория, была так называемая “металлическая площадка”, на которой одна из мощных городских группировок, “тамбовская”, готовила к вывозу калининградским транзитом добытый на петербургских предприятиях цветной металл. Не один Нертов знал об этой площадке. Как, впрочем, и обо всей бурной деятельности металлобандитов в городе. Не переставал удивляться: бандиты эти установили свои ларьки по скупке цветных металлов у проходных тех городских предприятий, где этот металл водился, прямо указывая работягам, куда и что тащить. Город этого в упор не видел… Почему? Что было толку задавать вопросы ГУВД и прокурору, если за контрабанду металла только что сел один из заместителей городского главы. Да и то, судя по всему, случайно – из-за каких-то там передряг между милицией и госбезопасностью. Так что вскоре и выкрутился, представ едва ли не национальным героем, решившим на контрабанде подзаработать на нужды бедного города. Никаких “почему”…

Странно, но Ирина ничего этого не знала. Она, лишь тихо удивлялась:

– Юра, как же такое может быть? Они по очереди засыпали, боясь пропустить хоть малейший шорох снаружи…

Через сутки, а может, и через двое засов заскрежетал. В контейнер запрыгнули двое. Узники вдохнули свежий воздух. От грязной одежды нестерпимо несло трупом. В полуобморочном состоянии их выволокли из контейнера. Ирина упала, споткнувшись, как будто давно не ходила по земле. Да и у него подгибались ноги.

Снова – черные колпаки. Кинули в машину, все в тот же “уазик”. Снова – путь, но теперь совсем короткий. По поворотам Юрий Алексеевич пытался высчитать, куда же их везут. Выходило, что подъезжали к овощебазе. Месту, за которым тоже тянулась дурная слава. Сюда напрямую подходили пути железной дороги, по которой тоже известно что переправлялось и сплавлялось. От контрабандного металла до угнанных машин: оприходовали и в контейнеры – на Кавказ, в Среднюю Азию.

Чего от него хотели? С ними до сих пор никто не разговаривал. Их не били, ничего не просили. Их просто доводили до той кондиции, в которой человек способен пойти на что угодно, особенно если рядом с ним – и наравне с ним – страдает его жена, никак уж не заслужившая такой пытки.

На овощебазе их опять погнали к контейнеру. Кинули пару ватников – нравы смягчились. Явно к разговору. Через некоторое время за ним пришли. Директора увели, посадили в мягкий джип – прямо пятизвездочный отель, это после контейнера-то с разлагающимся трупом…

Говорили двое, опять в масках-колпаках:

– Юрий Алексеевич, мы, конечно, можем рассчитывать на ваше понимание?

– Проехали.

– Хорошо, без преамбул. – Директор отметил, что далеко не сельские парни работают на этих бандюганов. Юридический факультет, мальчики-чиновники – они могли выдерживать такие паузы да вворачивать такие словечки. Дала себя знать сословная ненависть – Нертов приложил этажами…

– А, славное партийное прошлое, три класса Вэ-Пэ-Ша. Знаем-знаем. Слышали-с. Теперь, Юрий Алексеевич, другие времена. Нам много-то от вас не надо. Подпись – личную. Жирненькую. Всего-то в двадцати экземплярах.

– Нет.

– Сколько наша директорская светлость ее ставить будет? Еще сутки? Неделю? Месяцок? А производство – побоку, да? Директора нет, пропал. За границу, должно быть, бежал Нертов. С наворованными миллионами. Еще не читали? Пожалуйста, вчерашний номерок свежего органа: пропал, но говорят, что после театра на казенной “Волге” был доставлен в аэропорт, откуда отбыл в известном направлении, в теплые края, где проживают родственники его национально угнетенной жены. Достаточно, а? Или еще чего хотим? Не ищут вас, Юрий Алексеевич, не ищут, разве что сынка вашего в армии вдруг хватятся. Мало ли какой солдатик сдуру пальнет, а? Все-таки прокурор – мог обидеть кого. Ой, умора – вот и ОВИР подтверждает, что выдал вам паспорт новой серии.

Паспорта Нертовы и в самом деле недавно оформляли, но для того, чтобы хоть раз в жизни по-человечески отдохнуть. Ирина так мечтала о Греции, о теплом море…

– Ну что, кончаем базар? Подписи будем ставить или еще подождем? Что ты думаешь-то, козел старый? – сорвался один из них. – Нет тебя, нет. В асфальт тебя закатаем – никто не хватится. А сынка твоего, пожалуй, пожалеем. Лет десять дадим пацану пожить. На просторах тайги, а? Нравится? На жену твою тоже спрос найдем – еще не старая баба, неделю протянет. А после без очереди в крематорий, а? – “Братан” загоготал, сам довольный своей идеей…