Девушка в белом

Неужели этот парень некрасив?

Потом лодка уплывает и пропадает далеко в волнах...

Каждое утро выходит в море лодочник. Он знает, где лучше раскинуть сеть.

Нана сбегает по склону. Ниже, ниже, к самому морю. Большая волна дотянулась до ее ног. Нана отпрянула — ведь море очень опасно...

А лодочник спокойно разворачивает сеть. Он ни во что не ставит море.

Неужели он так некрасив?

Волна опять плеснула у ног.

Скоро лодочник управится с сетью, нырнет, разгладит ладонью волосы, сядет в лодку...

А завтра утром Нана будет в Тбилиси.

Волны ласкают колени Наны.

Лодочник и в бурю не боится моря.

Море и в бурю боится его.

Лодочник не может быть некрасивым.

Нана шагнула.

Нана!..

Нана!..

Нана не утонула. Подняли, бережно ее подхватили волны. Пусть только волны посмеют ее утопить. Лодочник здесь, он придет ей на помощь, он даже смотрит сюда...

Или он сам послал эти волны?.. Ведь море послушно ему, — лодочник — властелин моря.

Нет, лодочник не может быть некрасивым.

...И волны несут ее прямо к лодочнику, синие, сильные волны.

Со скорого поезда

Перевод А. Эбаноидзе

Как только мне исполнилось семнадцать лет, я уже забрался в паровозную будку. Мы жили возле железнодорожной станции, и, разумеется, с детства во сне и наяву я мечтал стать машинистом.

Впрочем, было это так или иначе, неважно, главное — вскоре я стал помощником машиниста, а паровоз — моим родным домом.

Паровоз, известно, для того и создан, чтобы мчать во весь опор. Вот он в Хашури, а через час уже несется стремглав по спуску к Молити, еле сдерживая свой пыл. Ты думаешь, он только что миновал Зестафони, а на самом деле — охает и пыхтит в тоннеле. То вверх, то вниз несемся мы, то остановимся на станции, то на повороте спугнем большеглазых пятнистых коров, пасущихся у самого полотна, то нырнем прямо в сердце горы и, вынырнув, пролетим над рекой.

Смотрю вперед, и кажется мне, будто я впряжен в вагоны, это я мчусь во весь дух. Да что вагоны, сейчас мне все нипочем, — взвалю на спину эту станцию, вон ту гору, поверну вспять реку и, если захочу, одной рукой небо подопру...

А паровоз несется, надрывается. Стоит потянуть рычаг — и раздастся пронзительный свист, шарахнутся деревья, взлетят птицы, детишки зажмут ладонями уши, замечется привязанный к кусту козленок...

Паровоз грохочет в горах, дробно стучит на мостах — мчится вперед.

Деревни, реки, дубы, тополя, виноградники, люди, земли... Моя земля!

Машу рукой, вылезаю по пояс в окно.

— Здравствуйте, мосты!

— Здравствуйте, реки!

— Тополя и виноградники!

— Горы!

— Люди!

— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте!

— Привет и тебе, маленький домик на косогоре! Я приметил тебя издали, даже узкую лесенку без перил разглядел. Но что это красное мелькнуло в окне?

...Прямо передо мной выросла гора. Исчезли лесенка, окно, домик... А вот ежевика рдеет — рукой подать.

— Здравствуй, ежевика!..

Гора осталась в стороне. Опять видны косогор и домик с раскрытым окном, а на подоконнике сидит девушка в красном платье.

— Здравствуй, девушка!

Машу рукой, смеюсь. Она улыбается, высовывается в окно. Поезд спешит, вот-вот девушка скроется из глаз, но нет, она выбегает на балкон, обнимает столбик и машет мне, машет.

Поезд торопится, мчится.

— До свидания, девушка!..

Остаются позади двор, косогор. Я становлюсь на цыпочки, — хочу еще хоть раз увидеть девушку. А поезд продолжает бег, грохочет, стучит. И вновь — дома, телята, мосты, виноградники... виноградники... Прибавляю скорость...

Вечером, на обратном пути, веду длиннющий состав цистерн: черных, коричневых, желтых. Солнце упало за горы. Между деревьями растаяли тени. Мрак сгустился под мостами. Я тороплюсь... что-то тревожит меня, кто-то подгоняет — не знаю что, не знаю кто, но мне хочется ехать быстрее. Скоро стемнеет. Смотрю вперед... сейчас кончатся скалы, эти безмолвные глыбы и покажется косогор, домик, распахнутое окно...

Как медленно тянется время!

Но вот и косогор. Какой он нарядный, сколько на нем, оказывается, полевых цветов — белых, красных и голубых. Двор потонул в прохладной зелени... Такого двора нет вдоль всей дороги, нет ни такого дома, ни такого окна. Окно раскрыто, но девушки не видно. Я не теряю надежды и машу рукой. Она, должно быть, где-нибудь здесь, во дворе... Вот и она! Держит охапку зеленых листьев — кормит теленка. Обернулась, увидела меня, замахала рукой, и листья посыпались к ее ногам.

А поезд несется, грохочет...

Исчезла девушка. Надвинулась гора, до ежевики рукой подать.

...Рейс окончен. Я вхожу в ярко освещенную дежурку. За окном темно, из темноты кто-то движется на меня, черный, покрытый сажей... Неужели это я? Я засмеялся и увидел, как сверкнули мои зубы.

Неужели всегда я такой черный, только зубы белеют? Неужели таким знает меня та девушка?

В эту ночь я не сомкнул глаз, а утром раньше обычного вышел на работу и целых два часа слонялся без дела.

У билетной кассы стояла очередь. Маневровый паровоз, пронзительно вскрикивая, метался из стороны в сторону, дежурный в красной фуражке грузно ступал по перрону.

Медленно шло время. Стрелки больших круглых часов словно застыли. Но вот появился машинист, и я обрадовался его приходу.

...Дрогнул всем телом состав, неслышно заскользил по рельсам, будто хотел незаметно сбежать, потом заскрипел, застучал, запыхтел. И снова дома, деревья, мосты, люди и голубые виноградники.

Я смотрю вперед, только вперед. Я знаю — еще далеко до косогора, до домика, до того окна. Но когда мы обогнем эту гору, оставим позади лес, — я увижу...

Обогнули гору, миновали лес, но опять гора, петляющая дорога, лес...

Наконец-то косогор и домик, и узенькая лестница без перил. Окно распахнуто. Но где же девушка? Она на балконе, она выбежала на балкон и машет мне белым платком. И я смеюсь, машу ей обеими руками. Смеюсь, знаю, что ей видны только мои белые зубы. Я срываю кепку и машу.

А поезд несется дальше...

— До свидания, девушка!

Дни бегут за днями, как разноцветные вагоны. Каждое утро снова распахнутое окно — она ждет меня. Ждет и вечером, приветливо машет рукой, косынкой, шапочкой, обнимает рукою столб и машет, машет мне вслед... И смеется, смеется.