Действо

Все как всегда.

Утром на пыль пала роса, ненадолго размочила тракт, а потом впиталась без остатка.

Восход был такой же мутный, а воздух свеж только первые три часа, после чего снова навалилась жара и марево – друг и спутник миражей – поднялось с поверхности высохшей земли.

Иногда, в такие моменты, Константин вспоминал прежние времена – когда все было хорошо, на пустошах росла трава, а воздух оставался свеж целый день. Это было давно, но курьер еще помнил. Тогда еще были дороги – они всегда завораживали его – ровные и прямые, без единой выщерблены бетонные тракты. И если ты вышел на эту дорогу, то можешь идти и идти по гладкому покрытию, идти долго, через всю страну, пока не упрешься в океан. Дороги были артериями – они связывали, помогали пересекать чужие земли, они были как телеграфная линия, только для людей, они были ниткой, что стягивала разрозненные куски страны. Она была… упорядочена. Сейчас таких дорог нет, не бетонных, ни железных – еще большего чуда.

Константин знал, что здесь, под метровым слоем пыли есть такая дорога – две стальные полосы, соединенных бетонными брусьями. По такой дороге ходили специальные составы – поезда. Пассажирские, грузовые и да… почтовые. Тогда это было проще.

Если он не ошибался, часа через три они минуют остов тяговой машины, железного мула, как его называли местные, пока не сгинули – остатки тягового локомотива, чудом сохранившегося, когда пошли жгучие дожди.

Пыль под колесами приобрела красноватый оттенок – верный признак, что дорога была здесь. Может быть и одни из этих поездов тоже – но дожди не щадили металл – он расползался на глазах под жгучими каплями.

В полдень, когда солнце расплылось по зениту расплавленной медной монетой, они достигли цепь разрушенных городов. Часть из них построили на фундаменте еще старых – изначальных. Часть была новыми – народ стремился жить возле тракта. Но когда Мертвые земли наступили, поселения оставили – а кто не оставил, тот вымер или был убит набежавшими из пустыни дикими.

– Если я не ошибаюсь, километра через три будет Береговая Охранка, и речка Куманика.

Единственное оставшееся поселение. Пара писем туда.

– Говорят, там мор, – вставил Ганнслингер.

– Брось, – Водила чуть притормозил перед ухабом, багги мотнуло, двигатель кашлянул, задребезжал клапанами, – Генетические изменения. Они слишком близко к пустыне. Ребята уверенно идут к тому, чтобы стать дикими.

Поляков кивнул. Четыре письма были в этот городишко. Мор там, или не мор, а люди ждут.

Города призраки проскакивали на скорости, вихрем проносились через мертвые, иссохшие улочки, а кое-как собранные лачуги смотрели им вслед черными провала выбитых окон. От рева двигателя в строениях начиналось шевеления, да оставалось еще чувство, что кто-то тупо, но пристально смотрит на пришельцев. Не любил Константин эти городки – мертвые снаружи, но полные какой-то потаенной жизни внутри немые свидетели прошедших лет. По опыту курьер знал – такие города редко пустуют. И живут там, как правило не люди.

Въезд в Береговую Охранку преграждал выцветший, ржавый шлагбаум. Выглядел он нелепо, тем более, что никакого забора рядом не имелось. По правому борту машины тянулась рыжая извилистая лента реки. Вместо воды там была пыль, из-за чего речка казалась точной копией тракта.

– Что такое куманика? – спросил Водила.

– Ягода, – сказал Поляков, – обладала наркотическим действием. Вызывала состояние называемое «кумар».

– Эй, там! – крикнул от шлагбаума, – Вы кто! Смотрите, у нас ружья есть!

– Да курьеры, мы курьеры!! – заорал Водила, – Письма привезли! Открывай что ли!

Береговая Охранка тоже вымирал. Как река с обнажившимся руслом, он только сохранял видимость поселения. Багги медленно катился по центральной улице, вздымая красноватую пыль в пропитанный духотой воздух. Отчетливо пахло гнилью и нечистотами. Где-то плакал ребенок. Перекошенные лачуги были темны и с виду безжизненны, но где ни будь в глубине нет-нет, да мелькнет человеческое лицо. В конце улицы, на покосившимся от времени бетонном столбе подобно жутковатой грозди винограда висело пять фигур, с первого взгляда на которые пробирала дрожь.

– А они не слишком стремятся стать дикими, – сказал Ганнслингер, – раз вешают своих мутантов.

К багги стал стекаться народ – все худые, выжженные солнцем, смотрели с непонятной надеждой. Поляков поднялся, и, держа в руках пачку писем, стал выкрикивать фамилии адресатов, как делал до этого много раз. К нему тянулись скрюченные руки, и тогда он отдавал письма, и каждый раз наблюдал странную вспышку счастья на изможденных лицах горожан. Что их делало такими счастливыми? Не от того ли, что чувствуют себя не забытыми? Что о них помнят? Те триста километров, что отмахали от последнего цивилизованного поселения для них все равно что три или тридцать тысяч – невообразимая, невозможная пропасть.

– "Почта, – это нити, связывающие мир, – подумал Поляков, отдавая очередное письмо – то, что не дает ему окончательно развалиться".

– Как у вас тут? – спросил Водила старика, сморщенного и согбенного до того, что возраст уже не угадывался.

– Живем, потихоньку. Народ болеет, но все незаразно. Говорят, болезни передаются по наследству. Мутантов вот, вешаем, чтобы генофонд, значит, не портили. Мусорщики еще лютуют очень. Волки…

Старик ждал письма, но так и не получил. Народ на площади потихоньку рассасывался, мутанты качались на ветерке как диковинные сумрачные мобили. Горожане говорили Полякову спасибо, и храни тебя Бог, и ты там поосторожней в пустыне, и я счастлива, от того, что еще есть такие люди как вы.

– Я слышал, вы в Гробницу собираетесь? – спросил старик.

– Именно, – произнес Водила, – письмо туда есть.

– Это ж, кому?

– Как кому? – спросил Поляков, – там же живут.

– Вы что не знаете? – сказал старик, – туда с неделю как нагрянули Мусорщики и почти всех вырезали! А кого не вырезали, отправили на работы.

– Вот черт, не ожидал, – сказал Водила, – совсем ведь страх потеряли. В наглую лезут!

– Из города обещали вроде прислать солдат, – произнес старый горожанин, – но то было с полгода назад.

Четыре письма так никто и не забрал. Адресаты были или мертвы, или затерялись в круговерти строящихся и тут же вымирающих городов.

Константин получил еще несколько писем, и провожаемый добрыми пожеланиями багги покинул город. Люди махали ему вслед, кое-кто плакал, потому что с уходящим автомобилем обрывалась их последняя ниточка связи с внешним миром. Радиоприемники давно не работали – висящая высоко в облаках, пропитанная жестким излучением пыль не пропускала никаких волн.

Справа тянулась мертвая лента реки Куманики, справа стал громоздиться красноватый, изрезанный трещинами массив. Солнце приобрело оттенок красный металлик и сползло к горизонту. В наступившей полутьме миновали несколько городов призраков – пустынных, и вместе с тем полных сумрачной жизни.

Ночью опять пришли волки – трехглазые, с чешуйчатыми крысиными хвостами. Передние лапы у зверей срослись в одну уродливую, многосуставчатую конечность, а задние были неимоверно удлиненны, как у кенгуру. Под мутным светом луны они сновали подле палатки, пока Ганнслингер не застрелил троих. Но и после этого их глаза (красные, а не зеленые) то и дело возникали из душной, пропитанной пылью тьмы.

– Так все-таки, что будем делать с Гробницей? – спросил Водила.

– Письмо, – сказал Поляков, – мне кажется оно чем-то важно.