Диалоги
Шрифт:
– Пожалуй, – отвечал я, – это правдивые вести.
– Значит, – спросил он, – ты участвовал в битве?
– Участвовал.
– Садись же сюда, – сказал он, – и расскажи нам: ведь не обо всем мы точно осведомлены.
С этими словами он усадил меня подле Крития [4], сына Каллесхра. Сев рядом, я приветствовал Крития и остальных и стал рассказывать им о войске все, что каждого интересовало; вопросы же сыпались со всех сторон.
d
А когда мы вдоволь наговорились об этом, я в свою очередь стал расспрашивать
154
– Что касается красивых, Сократ, ты тотчас же, кажется мне, это узнаешь: ведь входящие сейчас сюда как раз и являются поклонниками и глашатаями того, кто ныне слывет самым красивым; мне представляется, что он и сам вот-вот подойдет.
– А кто это и чей он сын? – спросил я.
– Ты его, в общем-то, знаешь, – отвечал он, – но до твоего отъезда он был еще недостаточно взрослым: это Хармид, сын Главкона [5], моего дяди, и мой двоюродный брат.
b
– Да, я его знаю, клянусь Зевсом, – сказал я. – Он был недурен и тогда еще, маленьким мальчиком, теперь же, думаю, он уже совсем повзрослел и стал юношей.
– Вот сейчас ты увидишь, – сказал Критий, – и насколько он вырос и каков он собою.
И при этих его словах вошел сам Хармид.
Я-то, мой друг, здесь совсем не судья: в вопросах красоты я совершенный неуч, почти все юноши в поре возмужалости кажутся мне красивыми. И все же он мне представился тогда на диво прекрасным и статным, и показалось, что все остальные в него влюблены —
c
так они были поражены и взволнованы в момент его появления; многие же другие поклонники следовали за ним. Со стороны нас, мужчин, это было менее удивительно, но я наблюдал и за мальчиками, и никто из них, даже из самых младших, не смотрел более никуда, но все созерцали его, словно некое изваяние.
Тогда Херефонт, обратившись ко мне, сказал:
d
– Как нравится тебе юноша, мой Сократ? Разве лицо его не прекрасно?
– Необыкновенно прекрасно, – отвечал я.
– А захоти он снять с себя одежды, ты и не заметил бы его лица – настолько весь облик его совершенен.
И все согласились в этом с Херефонтом. Я же сказал:
– Геракл свидетель, вы справедливо называете его неотразимым! Если бы только ему было присуще еще нечто совсем небольшое.
– Что же это? – спросил Критий.
e
– Если бы он от природы обладал достойной душою. А ведь именно таким ему подобает быть, Критий, раз он принадлежит к твоему семейству [6].
– Но, – возразил Критий, – и в этом отношении он в высшей степени достойный человек [7].
– Так почему же нам, – спросил я, – не снять одежды именно с этой его части и не предаться ее созерцанию прежде, чем
созерцанию его внешности? [8]Во всяком случае, в таком возрасте он уже готов к собеседованиям.155
– И даже очень, – отозвался Критий. – Ведь он и философ, а также, как кажется и другим, и ему самому, обладает большим поэтическим даром [9].
– Этот прекрасный дар, милый Критий, – сказал я, – присущ вам всем издавна благодаря родству вашему с Солоном [10]. Но почему ты не представишь мне юношу, подозвавши его сюда? Ведь даже если бы он был еще моложе, для него не было бы ничего зазорного в том, чтобы беседовать с нами в твоем присутствии: ты одновременно и родственник его и опекун.
– Это правильно сказано, – откликнулся он, – Позовем же его.
b
И, повернувшись к своему прислужнику, он приказал: «Мальчик, позови Хармида да скажи ему, что я желаю показать его врачу по поводу той болезни, которой, как он совсем недавно говорил, он страдает». Мне же Критий сказал:
– Давеча он мне говорил, что мучается головной болью, когда поднимается ото сна с зарею. Тебе ничего не стоит притвориться, будто ты знаешь средство от головной боли.
– Это я могу, – отвечал я. – Пусть только подойдет.
– Сейчас! – сказал Критий.
c
Так и произошло. Хармид подошел и вызвал громкий смех, ибо каждый из нас, сидящих, освобождая для него место, хорошенько потеснил своего соседа – чтобы оказаться сидящим рядом с ним, – пока мы не заставили встать одного из сидевших с края и не сбросили на землю другого. Хармид же, подойдя, сел между мной и Критием. И уже с этого мгновения, милый друг, мною овладело смущение и разом исчезла та отвага, с которой я намеревался столь легко провести с ним беседу.
d
Когда же после слов Критпя, что я знаток необходимого ему средства, он бросил на меня невыразимый взгляд и сделал движение, как бы намереваясь обратиться ко мне с вопросом, а все собравшиеся в палестре обступили нас тесным кругом, – тогда, благородный мой друг, я узрел то, что скрывалось у него под верхней одеждой, и меня охватил пламень: я был вне себя и подумал, что в любовных делах мудрейший поэт – Кидий, советовавший кому-то по поводу встречи с прекрасным мальчиком «остерегаться, выйдя», олененку подобно, «навстречу льву, разделить удел жертвенного мяса» [11]: ведь мне показалось, что я и сам раздираем на части таким чудовищем.
e
Однако, когда он спросил меня, знаю ли я средство от головной боли, я, хоть и с трудом, выдавил из себя, что знаю.
– И какое это, – спросил он, – средство?
Я отвечал, что это некая травка, но к ней надо добавлять определенный заговор, если же принять ее без этого заговора, то от травки не будет пользы. А он мне на это:
156
– Так я спишу у тебя этот заговор.
– В том случае, – сказал я, – если ты мне поверишь или даже без этого?