Дипломатия
Шрифт:
Подобного рода заявление уже было сделано в 1966 году, когда сенатор Фулбрайт критиковал Соединенные Штаты за то, что они поддались «упоению силой» и путают мощь с добродетелью, а бремя ответственности с миссией универсального характера» [920] . За два года до этого Фулбрайт упрекал де Голля за то, что тот «запутывал ситуацию», предлагая сделать Вьетнам нейтральным. Уже тогда Фулбрайт предупреждал, что подобный курс «может породить цепь непредвиденных событий, ибо она [Франция] не является на Дальнем Востоке ни крупной военной, ни крупной экономической силой, а потому вряд ли окажется в состоянии контролировать события, которые может обусловить такого рода инициатива, или даже просто оказывать значительное на них влияние». В 1964 году Фулбрайт видел лишь два «реалистических» варианта событий: «расширение конфликта тем или иным способом» или «возобновление усилий по укреплению мощи Южного Вьетнама, с тем чтобы успешно вести военные действия в их нынешнем масштабе» [921] .
920
Обращение
921
Речь Фулбрайта Дж. Вильяма Старые мифы и новая реальность, произнесенная в сенате США 25 марта 1964 г. // Важнейшие речи дня от 16 апреля 1964 г. С. 393 - 394.
Что же произошло всего лишь за два года, чтобы сенатор понизил статус Вьетнама с жизненно важного до периферийного? И почему применительно к действиям администрации Джонсона, по существу, выполнявшей обе рекомендации Фулбрайта, употреблен термин «упоение»? Американские руководители, верные своей национальной традиции, не довольствовались соображениями безопасности в качестве фундамента для американской помощи Вьетнаму, ибо такой подход рано или поздно обусловил бы дебаты по поводу соотношения выгод и понесенных затрат. Если же проблема состояла во внедрении демократии в Юго-Восточной Азии, наращивание усилий оказывалось беспредельным, а в смысле возможности своевременного ухода исключалась всякая логика.
Противники войны шли тем же путем, что и руководители, ведшие ее, только в противоположном направлении. Они начинали строить свои умозаключения на вполне практической основе: войну выиграть нельзя, издержки преобладают над получаемыми преимуществами, Америка же перенапрягается. Но эти критики, являвшиеся порождением того же самого американского идеализма, быстро распространили критику и на моральный план, причем поэтапно: поначалу на том основании, что с моральной точки зрения нет существенной разницы между Ханоем и Сайгоном, аккуратненько расправлялись с идеологическими причинами войны; затем истолковывали настоятельное желание Америки продолжать войну как отражение внутренней гнили морального фундамента американской системы. В результате политика, пользовавшаяся поначалу почти всеобщей поддержкой, превратилась в течение двух лет в символ аморальности всей американской внешней политики, а через некоторое время — в основу для критики американского общества как такового.
В период после окончания второй мировой войны Америке, к счастью, никогда не приходилось делать выбор между моральной убежденностью и стратегическим анализом. Все ее ключевые решения с готовностью оправдывались тем, что они одновременно способствовали распространению демократии и обеспечивали сопротивление агрессии. Южный Вьетнам, однако, даже при наличии самого богатого воображения и отдаленно нельзя было причислить к демократическим странам. Все режимы, последовавшие за дьемовским, чувствовали себя как бы в осаде; южновьетнамские генералы, до того времени малоизвестные широкой публике, совершенно не стремились проверить уровень собственной популярности у избирательных урн. Убедительным аргументом мог бы служить тот довод, будто новые правители Сайгона гораздо менее репрессивны, чем ханойские. Действительно, этот аргумент приводился довольно часто, но его никогда не принимали всерьез. Моральный релятивизм был неприемлем для нации, привыкшей видеть абсолютную противоположность между добром и злом.
Критики настоятельно утверждали, что если Сайгон не будет полностью соответствовать всем демократическим стандартам в полной мере — что в глубине души они признавали как нечто невозможное, — его следует напрочь выбросить за борт. По ходу дела «теория домино», центральная предпосылка принципа обеспечения безопасности, в течение двух десятилетий лежавшая в основе действий по защите Южного Вьетнама, поначалу была отброшена, а затем высмеяна. В одной из своих наиболее всеобъемлющих работ профессор Йельского университета Ричард Ренфилд сочетал критическое отношение Липпмана к стратегическому перенапряжению с обвинением обеих сторон вьетнамского конфликта в моральной эквивалентности; а потому война оказывалась бессмысленной. Во Вьетнаме, утверждал он, Америка не столько противостоит агрессии, сколько поддерживает силы консерватизма против социальных перемен [922] .
922
Richard L. Renfield. A Policy for Vietnam (Ренфилд Ричард Л. Политика для Вьетнама) // Yale Low Review. Т. LVL № 4 (июнь 1967 г.). С. 481 - 505.
Критики указывали на многочисленные недостатки Сайгона, чтобы продемонстрировать моральную неприемлемость американских усилий. В 1968 году Джеймс Рестон задал вопрос, мучивший множество американцев: «В чем заключается цель, оправдывающая бойню? Как мы спасем Вьетнам, если мы разрушаем его в процессе военных действий?» [923] В 1972 году Фулбрайт объявил, что Джонсон никогда не понимал, «что вопрос заключается не в противостоянии „свободного народа" „тоталитарному режиму", но в противостоянии двух соперничающих тоталитарных режимов; и факт заключается в том, что это не война, вызванная агрессией международного характера, „прямой" или какой-либо иной, но антиколониальная война, перешедшая в гражданскую» [924] .
923
James Reston. Washington: The Flies That Captured the Flypaper (Рестон
Джеймс. Вашингтон: мухи взяли в плен липучку) // The New York Times от 7 февраля 1968 г. С. 46924
Senator William J. Fulbright. The Clipped Giant: Ammerican Foreign Policy and Its Domestic Consequences (Фулбрайт Дж. Вильям, сенатор. Охромевший гигант: американская внешняя политика и ее внутриполитические последствия). N. Y.: Random House, 1972. P. 62.
Телевидение тогда только-только начало становиться самостоятельной силой. Регулярные вечерние передачи новостей привлекали аудиторию, состоявшую из десятков миллионов человек, то есть гораздо большее количество людей, чем то, которое даже самый популярный журналист, сотрудничающий в органах печати, способен был охватить за всю свою жизнь. А тележурналисты пользовались тем преимуществом, что в их распоряжении находились зрительные образы, на фоне которых и разворачивался непрерывный комментарий программы. Такого рода передачи новостей отражали страсть к драматизации и картинности, что даже с самыми благими намерениями сбалансировать было нельзя, пусть даже только потому, что по техническим причинам оказывалось невозможно показать зверства вьетконговцев в подконтрольных им районах. Ведущий теленовостей превращался в политическую фигуру в том смысле, что лишь президент имел одновременный доступ к подобной широкой аудитории людей, но, уж конечно, не столь регулярно.
На протяжении всей послевоенной эпохи американцы откликались на призыв собственных руководителей пожертвовать многим ради оказания содействия отдаленным от Америки обществам. В горниле Вьетнама американская исключительность, иными словами, сыгравшая столь важную роль стимула в послевоенной реконструкции вера в то, что американские ценности обладают универсальной применимостью, обернулась против самой себя и приняла форму морального эквивалента политики «выжженной земли». По мере роста потерь критикующие американскую внешнюю политику перешли от постановки под сомнение ее эффективности к неверию в ее необходимость, начиная от атак на моральный облик американского союзника во Вьетнаме и кончая вызовом моральному облику самой Америки — не только во Вьетнаме, но и в глобальном масштабе.
Особую горечь нападкам на моральное право Америки вести политику глобального характера придавало то, что в значительной степени эти нападки шли от университетов и других интеллектуальных сообществ, которые до того времени были преданными защитниками американского интернационального идеализма [925] . Вовлеченные при Кеннеди в процесс принятия решений, многие из интеллектуальных лидеров были потрясены, когда убийство президента прервало курс на «новые рубежи», и не меньшим потрясением для них стало участие их студентов в антивоенных протестах. Условия выхода из Вьетнама их более не интересовали; под нажимом со стороны собственных студентов многие из профессоров стали настаивать на одностороннем, безоговорочном уходе.
925
Блестящий анализ данной группы приведен в кн.: Norman Podgoretz. Why We Were in Vietnam (Норман Подгорец. Почему мы были во Вьетнаме). N.Y.: Simon & Schuster, 1982. P. 85 ff.
Бросая вызов основополагающим предпосылкам двухпартийной внешней политики на протяжении двадцати лет, радикальное крыло протестующих по поводу Вьетнама , высмеивало антикоммунизм как нечто архаичное: «[Мы] отказываемся быть антикоммунистами, — заявили двое своего рода паломников, отправившихся в Ханой, Стафтон Линд и Том Хейден. — Мы утверждаем, что этот термин утерял все свое конкретное содержание, которое когда-то в него вкладывалось. Вместо этого им пользуются как основной категорией абстрактного мышления, при помощи которой американцы имеют обыкновение оправдывать внешнюю политику, часто не более утонченную, чем изнасилование» [926] . Даже Ганс Моргентау, глава американских философов, придерживающихся принципов национального интереса, перещел на позиции провозглашения американской аморальности: «Когда мы говорим о нарушении правил ведения войны, мы не должны упускать из виду, что фундаментальным нарушением, породившим нарушения локальные, является само по себе развязывание подобного рода войны». [927]
926
Там же. С. 100.
927
Там же. С. 105
Для лидеров поколения, воспитанного на, по существу, не подвергавшихся сомнению истинах «холодной войны», такого рода всплески были поистине шокирующими. Линдон Джонсон, будучи лично одним из основных создателей формулы послевоенного консенсуса, оказался в растерянности, не зная, как справиться с атакой со стороны мужчин и женщин из ведущих университетов страны, чьего одобрения он жаждал во всевозрастающей пропорции по мере роста неспособности найти общий язык с ними. Дэвид Холберстэм, ставший в 1966 году непримиримым противником войны, сам ранее утверждал, что «Вьетнам является законной составляющей глобальных обязательств [США] ...и, возможно, одной из пяти или шести наций в мире, на деле жизненно важных с точки зрения интересов США. И раз эта составляющая важна до такой степени, то заслуживает гораздо большего вклада с нашей стороны» [928] .
928
David Holberstam. The Making of a Quamire (Холберстэм Дэвид. Построение головоломки). N. Y.: Random House, 1965. P. 319.