Дитя слова

— Ну, так, значит, теперь все, да? Я рад, что наша встреча прошла ко взаимному удовлетворению.

— Да, — сказал он. — По-моему, мы хорошо ее провели, да, насколько это возможно при сложившихся обстоятельствах.

— Я немедленно ухожу со службы.

— Отлично. Спасибо. В таком случае прощайте.

— Прощайте.

Ни один из нас не протянул руки. Я шагнул за порог, и дверь тотчас за мной захлопнулась.

Я дошел до сквера на набережной, затем обернулся и посмотрел на дом. Показалось мне или в самом деле за темным окном второго этажа виднелось чье-то лицо? Пройдя еще немного вперед, я пересек мостовую и пошел по набережной. Был прилив, вода стояла высоко, от нее веяло холодом и легким запахом гнили, она несла всякий хлам — так близко от меня, что, казалось, можно достать рукой. Ветер дул резкими обжигающими порывами. Я двинулся на восток, затем повернул на север, к Кингс-роуд.

Ганнер все-таки отомстил. Отомстил сильнее, гораздо сильнее, чем если бы физически напал на меня, расквасил мне лицо или переломал ребра. Я чувствовал себя морально выпотрошенным. Я позволил ему надеть на меня ослиную маску мелкого низкого циника и не сбросил ее. При воспоминании о том, что я говорил и каким топом, я закрыл глаза и заскрипел зубами. Этому никогда, никогда не изгладиться из памяти! Ганнер заявил, что я теперь навсегда останусь с ним, но и со мной навсегда останется мой собственный образ — каким я выглядел в его глазах, каким я был. Я же смирился с представлением Ганнера обо мне — о том, что случившееся не глубоко меня задело, что я превратился в напыщенное, толстокожее ничтожество, закосневшее в своей иронии и обиде. Неужели он этому поверил? По всей вероятности; да к тому же Ганнеру вовсе не обязательно знать мое душевное состояние — в этом состоит безжалостная логика, с которой я обязан считаться. Если уж он пошел на такую, в общем, существенную уступку, признав, что я способен ему помочь, то, конечно, он имеет право использовать меня, как ему угодно. И ему вовсе не обязательно утруждать себя выяснением того, что я думаю. Он мог даже счесть это неделикатным. Его устраивало — при той настоятельной потребности во мне, какую он испытывал, — видеть во мне циника, и я все сделал, чтобы подкрепить такое его мнение обо мне. И он сказал: «Прощайте». Все они теперь распростились со мной — Бисквитик, Ганнер, Китти. И вся удивительная история осталась позади. А я вернулся туда, где мне и надлежит быть, к тому, на что я обречен с детства, — стою один на холодной улице, без пальто.

ПОНЕДЕЛЬНИК

— Что это с Хилари? — спросила Эдит Уитчер у Реджи Фарботтома.

— Горюет из-за своей девчонки.

— А что с ней случилось — забеременела?

— Нет, ее выкинули из пантомимы.

— Бедненький Хило — это после всех-то интриг. Неудивительно, что у него такой вид, будто его сейчас вывернет наизнанку.

— А он и в самом деле какой-то зеленый.

— Может, у него к тому же еще и грипп.

— Попытаемся пообщаться с ним?

— Пытаться общаться с Хилари — все равно что послать спутник на Марс.

— Неважно, попытаемся. Хилари!

— Хилари-и! Ау-у! Хило!

— Да? — Я сидел за своим столом, а они обменивались репликами у меня за спиной. Утро сегодня, в понедельник, было холодное, желтое, и сквозь эту желтизну виднелся Биг-Бен.

— Хилари, вы принимаете нашу волну?

— Да.

— Вы в порядке? У вас не грипп?

— Да. Нет.

— Что он хочет сказать своими «да», «нет»?

— Да — я в порядке, нет — у меня нет гриппа.

— Хилари…

— Да?

— Что вы там пишете? Могу поклясться, это не имеет отношения к работе.

— Он пишет письмо своей девушке.

— Если угодно, то это прошение об отставке.

— Ну, конечно, как он мог остаться после того, как его девушку выкинули из пантомимы, — это же себя не уважать!

— Нам повезло: сегодня Хилари упражняется в остроумии.

Я запечатал прошение об отставке и отослал его со Скинкером, который тоже — только более дружелюбно — осведомился, не заболел ли я. Скинкер только что оправился после гриппа и подробно рассказал мне о том, как он болел, а теперь, судя по всему, свалился Артур. Это было приятное известие, поскольку я сейчас вполне мог обойтись без Артура. Да и он не станет завтра ждать меня к себе, поскольку знает, как я боюсь подцепить заразу. Теперь мне предстоит за месяц подыскать себе работу. А это штука нелегкая.

Я чувствовал себя бесконечно усталым и даже не пытался заняться делом. Накануне я вернулся домой около полуночи. Я не стал выяснять, когда ушла Томми, так и не дождавшись меня. Около полудня я вышел из своего учреждения и позвонил Кристел из автомата близ Скотланд-Ярда. Я очень редко звонил ей, хотя знал, что ей было бы приятно услышать мой голос, что она сидит дома одна, шьет и думает обо мне.

— Привет. Это я.

— О-о… как хорошо… мой дорогой.

— Что ты поделываешь?

— Шью.

— А что ты шьешь? Платье для коктейлей этой твоей новой заказчице?

— Нет, это я уже закончила.

— Хорошо получилось?

— Потрясающе.

— А что ты сейчас шьешь?

— Перешиваю пальто для соседской девочки.

— Угу… Кристел…

— Да?

— Ты не переживаешь из-за того… что ты рассказала мне в прошлый раз?

Молчание. Чувствуется, что Кристел сейчас расплачется.

— Нет.

— Не надо. Мне очень жаль, что я так отвратительно себя вел. И мне жаль, что я не остался и не поел твоих рыбных фрикаделек. Они были вкусные?

— Я их тогда тоже не ела. Я съела их холодными в воскресенье на обед. Они были вкусные.

— Вот и прекрасно, Кристел…

— Да?

— Не грусти, мне невыносимо, когда ты грустишь. Все это не имеет значения, ничто в прошлом не имеет значения. То есть я хочу сказать, конечно, имеет, но я буду так несчастен, если ты…

— Я в полном порядке. Не волнуйся из-за меня, хороший мой, я абсолютно в порядке. Правда. Действительно правда.

— Вот и умница. Молчание.

— Кристел, могу я прийти к тебе поужинать в среду вечером?

— Да… да, конечно…

— Отлично. В обычное время. В таком случае — до скорого.

Сама она никогда не попросит меня о встрече. Будет ждать, всегда будет ждать.

Я пообедал в «Шерлоке Холмсе», или, вернее, выпил, закусив хрустящим картофелем. Около половины третьего я вернулся на службу. Эдит не было. Из Архива доносился громкий голос Реджи, упражнявшегося в эротических шуточках.

Я прошел к своему столу и по привычке взглянул на корзинку «входящих». Сверху лежало письмо от Ганнера.

Я схватил его и, пригнувшись к столу, с трудом переводя дыхание, вскрыл конверт.

«Я хочу кое о чем попросить Вас и больше уже не буду Вас беспокоить. Это займет всего две минуты. Может быть, Вы могли бы зайти ко мне в кабинет в течение сегодняшнего дня?

Г. Дж.»

Я опустился на стул и минут десять пытался отдышаться. Затем встал и пошел по лестнице вниз — на второй этаж. Я от души жалел, что так много выпил во время обеда, но ждать я не мог — мне необходимо было тотчас увидеть Ганнера. На лестнице я столкнулся к Клиффордом Ларром. Мы прошли друг мимо друга, точно и не были никогда знакомы.

У двери в кабинет Ганнера я снова почувствовал, что у меня не хватает дыхания. И постоял с минуту; затем, боясь, что кто-нибудь может меня увидеть, я постучал, услышал за дверью какое-то бормотанье и вошел.

Он был один и, как и в первый раз, сидел в полутьме за своим большим столом, на котором стояла лампа с зеленым абажуром. Сидел нахохлившись, точно приготовился к обороне, и — я сразу заметил — с тревогой всматривался в меня. Он казался таким незащищенным, что у меня возникло впечатление, будто все, чего мы достигли накануне, перечеркнуто и нам предстоит начать все сначала. Однако когда он заговорил, тон у него был ледяной и такой же слегка насмешливый, слегка презрительный и безукоризненно вежливый.