Для детей

Стр. 5. Сегодня мне сорок лет. — В действительности Салтыкову в 1868 г. исполнилось 42 года.

"О счастии с младенчества тоскуя…" — Начальные строки стихотворения Баратынского "Истина".

Стр. 13. …как вы видели это из первого моего рассказа… — То есть из "Повести о том, как мужик двух генералов прокормил", которая первоначально открывала цикл "Для детей".

ДОБРАЯ ДУША

Впервые — журн. "Отечественные записки", 1869, № 3.

Рассказ "Добрая душа", как и рассказ «Годовщина», связан с воспоминаниями Салтыкова о вятской ссылке, с ее двадцатой годовщиной.

Образ героини рассказа — Анны Марковны Главщиковой восходит к одной из вятских знакомых Салтыкова. Ранее она была выведена в "Губернских очерках" под именем Пелагеи Ивановны. Влияние этой "доброй души" на свое духовное развитие Салтыков всегда оценивал очень высоко. Горестные монологи Анны Марковны о крестьянской доле (перекликающиеся с речами Якима Нагого в "Кому на Руси жить хорошо" Некрасова) звали передовую молодежь проникаться нуждами и страданиями народа и обращаться к нему со словами правды о его положении и истинных интересах. Облик и миросозерцание простой женщины, возвысившейся в своей "работе мысли" до понимания социальной обусловленности нравственной жизни человека, убеждал читателя-друга в возможности и успешности революционно-просветительной работы в народе.

Стр. 16. …в той трущобе, о которой вам недавно рассказывал… — то есть в Вятке — см. "Годовщина".

Стр. 17. …в своем роде «узник», хотя и хожу каждый день на службу в губернское правление… — Ссылка Салтыкова сопровождалась переводом его из петербургской канцелярии военного министра в чиновники вятского губернского правления.

Стр. 21. …есть такие ответы … Но как могла дойти до них простодушная мещанка города Крутогорска? — Речь идет о "теории невменяемости", невиновности отдельного человека в преступлениях — следствиях ненормального устройства общества.

Стр. 23. …я мог бы рассказать, как она учила детей идти прямою и честною дорогой …, но предпочитаю возвратиться к этому предмету в особом рассказе. — Этот замысел не был осуществлен.

С. Д. Гурвич-Лищинер

ИСПОРЧЕННЫЕ ДЕТИ

Впервые — журн. "Отечественные записки", 1869, № 9.

"Испорченные дети" написаны летом 1869 г. в Витеневе, подмосковном имении-даче Салтыкова, в то же время и в той же обстановке, в каких создавалась "История одного города", с которой "Испорченные дети" связаны тематически и рядом деталей. Однако из двух главных тем знаменитой летописи Глупова — власть и народ, в "Испорченных детях" разработана в определенном аспекте и без трагического элемента лишь первая, что и обусловило различие в тональностях этих произведений, несопоставимых, разумеется, и по своей общей масштабности. В "Испорченных детях" осмеянию предается собственно лишь государственная администрация царизма, бюрократия высокой служебной иерархии.

После того как в собственном сложном опыте Салтыковым были изжиты (или почти изжиты) утопические расчеты на общественно-преобразующие возможности службы в государственном аппарате царизма, аппарат этот предстал перед ним в виде механизма административно-полицейского насилия, управляемого людьми-автоматами — испорченными людьми. Механизм этот еще представлял «физически» (политически) грозную силу. Но в идейном отношении, с точки зрения высоты взглядов демократа и социалиста, это была сила внутренне исчерпавшая себя и потому «призрачная», по философско-исторической терминологии Салтыкова. С этой уясненной силой можно было уже не спорить по существу, а отрицать ее оружием сатирического заклеймения и осмеяния.

Салтыков часто обращался в своем творчестве, в сатирических целях, к формам и «жанрам» государственно-административной, канцелярско-бюрократической и прочей деловой «прозы». Школьные «сочинения» воспитанников и «замечания» и «отметки» педагога в "Испорченных детях" являются одной из разновидностей этого приема. Вместе с тем подстрочные замечания педагога Сапиентова и его заключительные резюме играют особую роль в рассказе, несколько сходную с ролью Глумова в произведениях Салтыкова в 70 — 80-х годах. Ремарки Сапиентова, в которых «серьезно» обсуждаются и оцениваются исполненные небылиц и фантазий «сочинения» "испорченных детей", помогают дешифровать эзопов язык сатиры.

Ряд страниц рассказа несет на себе отпечаток поисков "исторической формы" для создававшейся в то же время летописи города Глупова. Следы выработки этой формы более всего заметны в списке замужеств дочерей Младо-Сморчковского-первого (из первого рассказа "Добрый служака").

Своим остроумным матримониальным списком Салтыков «роднит» героя-разбойника рассказа с реальными фигурами русской истории, с властительными временщиками, фаворитами, вельможными проходимцами и авантюристами русского XVIII века, а отчасти и XIX. Упоминаемые в списке замужеств камер-юнкер Монс, герцог курляндский Бирон, граф Кирила Разумовский, бывший польский король Понятовский (последний польский король Станислав-Август, отрекшийся от престола по требованию Екатерины II), светлейший князь Потемкин-Таврический, граф Дмитриев-Мамонов, наконец Аракчеев — все это хорошо известные имена тех, в большинстве своем "темных людей" XVIII столетия, которые, "попав в случай", делались всесильными фаворитами, жестокими временщиками, фактическими распорядителями судеб народов Российской империи. Гротескным приемом «списка», родственного знаменитой "Описи градоначальникам…", Салтыков расширяет рамки сатиры, подводя ее к граням широких обобщений "Истории одного города", и еще раз свидетельствует свое неуважение к прошлому и настоящему "первого сословия в империи" — российского дворянства. Другого своего «героя», министра-авантюриста, Салтыков сближает с иными историческими фигурами — с такими типичными представителями западноевропейских авторитарных режимов, как испанская королева Изабелла II и герцог Морни, клеврет Наполеона III. Салтыков всегда живо интересовался французскими политическими делами и, так же как Гюго и Герцен, не упускал возможности "дать еще один пинок" тому, кто "с шайкой бандитов сначала растоптал, а потом просмердил Францию" ("За рубежом"). Этим объясняется и обильное использование в "Испорченных детях" злободневных фактов западноевропейской хроники.

Предисловие, открывающее рассказ, знакомит читателя с семейством Младо-Сморчковских и с педагогом Сапиентовым. В наброске "группового портрета" Сморчковских гротескно-комически изображены «основы» семьестроительства в среде дворянско-служебной элиты. В таких семьях дети с пеленок подготавливались к высокой административной карьере своих отцов. Домашними учителями, помимо иностранцев, туда часто приглашались воспитанники духовных учебных заведений (предполагалось, что они менее заражены «вольномыслием», чем студенты университетов). Таков и Сапиентов — специалист по воспитанию "государственных младенцев". Само имя педагога указывает на его происхождение "из прискорбных", то есть из духовного звания: оно образовано от латинского sapientia (ум, мудрость) по типу фамилий, сочинявшихся в бурсах и семинариях для их питомцев. Стиль замечаний Сапиентова пародирует слог педагогов семинарской выучки, памятный Салтыкову по Московскому дворянскому институту, где было немало учителей духовного происхождения.

В характеристике "маленького Вани": "терпеть не мог никакой мелодии, кроме мелодии барабана; наконец, ел и пил всякую дрянь", и в описании его делового дня — "пробуждение в шесть часов утра", "усиленная маршировка", "подверганье самого себя наказаниям" и др. — присутствуют черты, которыми Салтыков характеризовал в журнальном тексте "Истории одного города" градоначальника Перехват-Залихватского ("Отечественные записки", 1869, № 1, стр. 286) и которые год спустя в развернутом виде будут переданы характеристике Угрюм-Бурчеева (там же, 1870, № 9, стр. 99). Химерический строитель "города Непреклонска" также "вставал с зарею" и "тотчас же бил в барабан", "ел лошадиное мясо", наконец, "по три часа в сутки маршировал на дворе градоначальнического дома, один, без товарищей, произнося самому себе командные возгласы и сам себя подвергая дисциплинарным взысканиям и даже шпицрутенам…". Эти гротескно-сатирические зарисовки «подвижников» воинского духа вызывали в сознании читателей-современников, с одной стороны, фигуры суровых князей-воинов Древней Руси, как их изображала летопись и на ее основе "История Государства Российского" Карамзина, входившая в те годы в адаптациях в школьные программы и потому хорошо известная, а с другой стороны — эксцентрическую фигуру Суворова. Рассказы мемуаристов и повествования историков-беллетристов об аскетически-бивуачном образе жизни, о подвигах физической и духовной самодисциплины великого полководца и о его чудачествах печатались тогда во многих изданиях. (Имя Суворова несколько раз названо в "Испорченных детях": "История Государства Российского" Карамзина цитируется анонимно.)

В той же части "Испорченных детей", в описании Младо-Сморчковского-первого, встречаем слова: "Есть скорость, но нет стремительности; есть строгость, но нет непреклонности". Нечто очень близкое уже было использовано Салтыковым в начальных главах "Истории одного города", а именно в программной речи Брудастого (Органчика): "Натиск, — сказал он, — и притом быстрота. Снисходительность и притом — строгость. И притом благоразумная твердость" ("Отечественные записки", 1869, № 1, стр. 287 и сл.). Краткость и энергия этих начальнических сентенций также, по-видимому, связана пародийно с суворовской лаконично-афористической манерой говорить и писать. Однако сатирическая цель здесь не Суворов. Почти механические речи градоначальника-автомата, доведенные в своем пределе до двух выкриков "не потерплю!" и "разорю!", — фразеологическая прелюдия к той истории «ошеломлений» глуповцев начальством, к которой сведена вся жизнь в "злосчастной муниципии".

Фабула первого сочинения на тему "Добрый служака" — фантастические похождения атамана разбойников Туманова, подготавливающие его будущую государственно-административную деятельность. Смысл каждого из его административных действий и их совокупность резюмируется словами: "вообще обуздал обывателя". В салтыковской сатире эти слова служат одной из формул обличения и заклеймения полицейской сути государственного аппарата царизма.

"Сочинение сие… — дешифрует мысль автора «замечание» Сапиентова, — позволяет думать, что, будучи предварительно разбойником, можно со временем сделаться администратором". Проведение такой мысли в печати было политически смелым шагом. Оно привлекало внимание читателя к одной из застарелых язв царистского режима. Произвол, коррупция, хищничество и самоуправство провинциальной администрации были в конце 60-х годов исключительны, особенно на окраинах империи, в Польше и Прибалтике, на Кавказе и в Средней Азии, где самодержавие проводило русификаторскую, усмирительную и колониально-завоевательную политику, вскоре изображенную Салтыковым в образах «Ташкента» и «ташкентцев». Но и среди высшей администрации внутренних губерний, находившихся в полной досягаемости для правительственного контроля, было немало крупных чиновников самой низкой гражданской морали и поведения. Одного из них, человека с уголовным прошлым, хорошо знал Салтыков и лично. Это был пензенский гражданский губернатор В. П. Александровский, «помпадурство» которого (1862–1867) совпало частично с пребыванием Салтыкова в Пензе на посту управляющего казенной палатой (1865–1866). "Испорченные дети" в биографическом отношении многим обязаны пензенским наблюдениям Салтыкова (см. далее).